Штирнер хочет обосновать, что и возвышение человека до высшей сущности также есть только последняя маскировка христианской веры в богочеловечество. «Человек для человека, — высшее существо, — говорит Фейербах. Человек только что найден — говорит Бруно Бауэр. Посмотрим повнимательнее на это высшее существо и эту новую находку», — гласит эпиграф к первому разделу его книги «Человек», в то время как во втором речь идет о «Я».

Пусть христианский Бог, которым является дух, постепенно улетучился, а именно превратился в «дух человечества». Но в действительности в этом полностью очеловеченном христианстве вновь проявляется его начало, а именно просто человек, который в лице Христа был сверхчеловеческим началом и целью истории. Но чем больше человек как таковой притязает на высшую сущность, тем больше для «Я» должен открываться тот факт, что этот абсолютный человек остается мне точно так же чужд, как когда–то абсолютный бог или дух.

Но что делает Я, после того как и человек умер? Его деяния — не что иное, как «пустая растрата» и обесценение себя самого и принадлежащего ему мира. Ибо «моя» задача состоит не в том, чтобы реализовать общечеловеческое, а в том, чтобы удовлетворить себя самого. В качестве Я у человека более вообще нет «профессии» и «предназначения», но он «есть» то, чем он так или иначе может быть, не менее и не более.[1098]В Единственном собственник возвращается к своему «творческому ничто», из которого он рожден. «Если я свожу свой предмет к себе, единственному, то он сводится к бренному… творцу того, кто поглощает себя самого».

Фейербах, Бауэр и Маркс хотели производить человека и игнорировали действительного человека — ибо действителен только отдельный человек, каков он есть, здесь и теперь, как этот или тот. Все они, как жрецы Французской революции, верили в истину человека и поэтому действовали по принципу: нужно отрубать людям головы, чтобы служить человеку как таковому. Дух, которым одержимы эти критики, уже не абсолютный и не святой, а дух гуманности, но эта в высшей степени всеобщая гуманность так отлична от действительного Я, как всеобщая идея от отдельного, ничтожного существования, которое есмь я.

Хотя приверженцам всеобщего человека это нигилистическое Я должно казаться эгоистическим «чудовищем», на самом деле каждый непосредственно является эгоистом, ибо каждый поднимает себя надо всем. Штирнер более не «грезит» о свободе и эмансипации, а «решается» на своеобразие.[1099]в качестве своего собственного Я не живет ни в буржуазном государстве, ни в коммунистическом обществе — оно не связано ни мощными узами крови, ни тонкими узами человечности — оно пребывает только в «союзе» эгоистов. Только они, именно в силу своей несравнимости, являются равными ему. «Я» — это жалкий конец христианской гуманности, последним человеком которой является «чудовище», так же как ее первым человеком был «сверхчеловек». «Я» «изживает себя», не заботясь о «навязчивой идее» Бога и человечества.