Рёслер[939]вслед за Гегелем понимает труд как процесс «освоения», который происходит из свободы деятельного духа; он — момент нравственного определения ставящего себе цели человека. Рёслер различает два рода освоения. Один непосредственно преобразует природу, как при усваивании пищи; он ограничен теми или иными отдельными живыми существами, но не имеет всеобщего распространения. Этот способ освоения является общим и для человека, и для животного. Другой способ нуждается в определенных средствах, ибо он опосредован органами второй степени, орудиями и машинами. Эти органы освоения могут одним и тем же образом использоваться каждым индивидом, они доступны обмену и передаче. Они преобразуют природу в собственный предметный мир человека. Производство средств для этого освоения мира Рёслер главным образом и называет трудом. Он превосходит все индивидуальные потребности, а его энергия заключается в постоянном преодолении природного инстинкта, по отношению к которому труд по существу выступает в качестве дисциплины. Удовлетворение этого инстинкта состоит не в оторванном от него наслаждении, а в реализации способности к усвоению, свободная деятельность которой выходит за пределы всякой достигнутой цели и любой ступени в овладении миром. Историческое развертывание труда как духовно–нравственной способности освоения происходит лишь в христианстве; все дохристианские религии знали труд только как подчиненное средство для достижения каких–то иных целей, но не в качестве самостоятельной цели. Однако и в христианстве лишь протестантизм освободил труд для «бесконечно прогрессирующей производительности» и сделал его нравственным и почетным моментом всей человеческой жизни в целом. Его полное развертывание происходит в «сообществе труда», каковым является буржуазное общество. Результатом присущего ему свободного и коллективного труда является «всеобщая потребительная стоимость», которая, несмотря на свой материальный характер, не противоречит духовному определению человека, ибо оно проявляет себя именно в том, что пронизывает и материальное.[940]В отличие от индивидуальных жизненных взаимосвязей семьи буржуазное общество утверждает посредством труда также и некое «усвоение личности», то есть оно предопределяет каждого, хотя и не в его тотальной целостности, к тому, чтобы он был сотрудником в деле достижения общих целей общественного производства. От него, несмотря на свою полемику с «таким смешным заблуждением, как социализм», Рёслер ожидал «всеобщей свободы и образования», основанных на общем труде.

Еще более решительно трактует труд Руге, который в своем изложении истории философии рассматривает его в качестве результата истории духа.[941]Хотя Платон, Аристотель и Гегель и содействовали величайшим революциям, но из страха перед практическими последствиями освобождения духа, которые приносят эти революции, они поставили преграду прогрессивной диалектике мышления в виде социальных каст, сословий и жандармерии. Фактическая история духа и освобождения разомкнула эти границы и сделала труд всеобщим принципом. Он пребывает в единстве с образованием, ибо по своему существу он сам есть то, что образовывает. «Теперь мы знаем, что никакой труд не позорен, что он только движет человечество вперед и освобождает его; Гегель сам показал… как раб благодаря труду становится господином своего господина. Для того чтобы облагородить труд, нужно лишь развивать понимание того, что такое труд и каков его результат. Он каждый день заново создает человечество». Он — «порождающий себя самого Бог», делающий «человека человеком».[942]С точки зрения ставшего всеобщим труда Руге истолковывает историю философии: высшее, чего она достигла, это аристотелевская полития, но понятая как демократически организованное буржуазное общество. Республика Североамериканских Соединенных Штатов является для него последним осуществлением этой идеи полиса, в котором каждый гражданин самостоятелен в качестве работника. Гегель значительно ограничивал этот творческий характер труда, а Аристотель и вовсе его не осознавал: «Хотя Аристотель, пожалуй, осознает необходимость труда для государства, он, однако, не признает его творческий характер и его мироформирующее и мироосвобождающее благородство. Он не осознает, что труд преодолевает и преобразовывает внешний мир, а также мир самого человека, и что он совершает это не только как лишь простая жизнь, а посредством мыслящего духа освобождает самого себя. Работник — не животное, а мыслящий человек. Представление как о чем–то низком уже не пристает к труду, как только его понимают и осознают как творческую, во все проникающую деятельность. Благодаря труду ремесленника и художника дух приходит к самому себе в своем ином, а благодаря науке — в своей собственной стихии. Но для государства, по Аристотелю, не нужно ни то, ни другое; труд в гражданском обществе для него ниже, а философский труд выше государства, в то время как на самом деле один представляет собой его сердце, а другой — голову».[943]у Аристотеля еще не всякий человек, а только полноправный гражданин государства является человеком в истинном смысле. «Государство Аристотеля — это еще не обеспечивающая свободу общность всех его подданных, оно представляет собой только надстройку полноправных граждан, которые не трудятся, а заставляют всех остальных трудиться на себя, чтобы самим предаваться войне, искусству, науке и государственным делам. Рабство и труд для него еще синонимы; цивилизованное, уважительное понятие преодолевающего природу труда у него пока отсутствует. Время произвело это понятие, хотя еще не претворило его в жизнь. Значительная трудность заключается именно в том, чтобы превратить государство необходимости в государство свободы и достроить фундамент до крыши, то есть создать единое строение. Правда, пока государство как область свободы все еще противостоит государству необходимости как рабству заработка и приобретения, у него пока еще отсутствует общий принцип, заключающийся в том, чтобы целью любого труда было целое, а целью целого — каждый трудящийся, чтобы, таким образом, были только трудящиеся и более не было тунеядцев; ведь «только деятельное свободно».[944]Как освобождающая деятельность мыслящего человека, труд представляет собой существенное свидетельство о присущем лишь человеку бытии, он есть «то единственное, что спасает и делает счастливым». На нем главным образом зиждется современное общество, которое поэтому, собственно, и является «человеческим». «Лишь работник делает буржуазное общество человеческим, все культивирование природы и духа — его дело, он — отец человека».[945]Но труд — это и труд понимания или мышления, в котором человек в наибольшей степени пребывает у себя самого.

Это универсальное значение труда Руге подчеркивает в противовес узкому экономическому понятию труда. Ибо принципом экономики является лишь стоимость и ее абстрактная форма — деньги, а принципом общества труда — не только производство стоимости, но именно посредством этой стоимости — «производство человека и того, что ему присуще, в природном мире». «Всякая ценность, которую производит работник, производится только затем… чтобы телесно и духовно производить человека». Оправданный в отношении политэкономии смысл социализма состоит в том, что политэкономия остается в системе эгоистических потребностей, а социализм опосредует частные интересы всеобщими и видит свою цель в общем духе. Экономика пренебрегает духовной и гуманной стороной буржуазного общества, ибо она развивает только внешние отношения, которые имеют место между капиталистами и работниками. Но и Гегель в той же степени не сознает дух буржуазного общества, когда он в своем учении о трех сословиях упускает его сословие подлинное и всеобщее. Трудовое сословие охватывает как первое, так и третье сословие, «ибо как наука, так и земледелие подпадают под понятие труда».