История философии не является для Гегеля каким–то событием, происходящим вне или сверх мира, но представляет собой саму «сердцевину всемирной истории». То, что господствует над ними обоими, — это Абсолют, мировой дух, к сущности которого принадлежит движение, а следовательно, и история.[130]Труды Гегеля не только включают в себя философию истории и историю философии, но и вся его система столь фундаментально исторически продумана, как никакая предшествовавшая ей философия. Его философствование открывается историко–теологическими работами о духе христианства, которые намного превосходят исторический разум Вольтера, Юма и Гиббона. Затем следуют историко–политические сочинения и первые нравственные системы, в которых безусловная власть истории понимается как «все побеждающее время» и «изначальная судьба».[131]В них впервые упоминается «мировой дух», который «в каждом своем облике обладает собственным более смутным или более развитым, но абсолютным чувством самого себя» и в каждом народе выражает «тотальность жизни».[132]Затем следует «Феноменология», представляющая собой историю развития выступающего в тех или иных явлениях духа и этапов формирования знания, в которой систематический ход мысли и исторические ссылки на–столько неотделимы друг от друга, что они представляют собой не эмпирически определенную иерархию, а проникают друг в друга.

Целью этой конструкции диалектического движения духа, присущей живой стихии истории, является «абсолютное знание». Оно достигается на пути, ведущем через «воспоминание» обо всех когда–либо существовавших ипостасях духа. Этот путь через былую сущность истории всегда современного духа не есть какой–то окольный путь, которого можно было бы избежать, а представляет собой единственно доступный путь, ведущий к завершению знания. Абсолют, или дух, не просто обладает некоей внешней для него историей, подобно тому как человек обладает одеждой, но, в качестве движения саморазвития, он до самых своих глубин представляет собой бытие, которое есть только тогда, когда оно пребывает в становлении. Как отчуждающий и вспоминающий себя в процессе поступательного движения, дух историчен сам по себе, хотя диалектика становления и не направлена прямолинейно в бесконечное, а протекает по кругу таким образом, что конец завершает начало. Благодаря тому, что на этом пути поступательного движения дух в конечном счете обретает свое полное бытие и знание или свое самосознание, история духа завершается. Гегель завершает историю духа в том смысле, что тот достигает высшей полноты, в которой к единству приходит все до сих пор происходившее и мыслившееся; но он завершает ее и в смысле некоего конечно–исторического конца, когда история духа, наконец, постигает саму себя. А поскольку сущностью духа является свобода бытия–у–себя–самого, с завершением его истории достигается и завершение свободы.

Исходя из принципа свободы духа, Гегель и историю мира конструирует, имея в виду некое исполненное окончание. Важнейшими шагами в самоосвобождении духа в гегелевской философии истории являются начало этого самоосвобождения на Востоке и его окончание на Западе. Всемирная история начинается с великих древневосточных империй Китая, Индии и Персии; благодаря решающей победе греков над персами она продолжается в греческих и римских государственных образованиях Средиземноморья и заканчивается христианско–германскими империями на северо–западе. «Европа — это просто Запад» и «конец всемирной истории», так же как Азия — это Восток и ее начало,[133]а всеобщий мировой дух — это солнце, которое восходит на востоке, для того чтобы закатиться на западе. В ходе этого движения дух в суровой борьбе прорастает к свободе. «Восток знал и до сих пор знает, что один свободен, греко–римскому миру известно, что некоторые свободны, германский мир знает, что свободны все». Подлинная свобода христианско–германского мира является уже не произволом отдельного деспота и не обусловленной рабством свободой рожденных свободными греков и римлян, но представляет собой свободу каждого христианина. История Востока — это детство всемирной истории, история греков и римлян — ее юность и зрелость, тогда как сам Гегель — в самом конце христианско–германского мира — мыслит в эпоху «старости духа».

В то время как на Востоке духовная субстанция остается массивной и однообразной, подлинным существом греческого мира является индивидуальное освобождение духа. Отдельные значительные индивидуумы производят в пластических формах многообразное богатство, и мы тотчас чувствуем себя здесь как дома, ибо мы находимся на почве духа, который самостоятельно присваивает себе все чуждое. Греческая жизнь — это истинное «дело юных»: Ахиллес, юный поэтический герой, открывает, а Александр, реальный юноша, завершает ее. В обоих проявляется самая прекрасная и самая свободная индивидуальность, которую один развивает в борьбе против Трои, а другой — против Азии. Политически и духовно Греция представляет собой антиазиатскую силу, и в качестве таковой она есть начало Европы. Этому соответствует даже характер ее ландшафта, ибо она представляет собой не однообразный материк, а разбросана по островам и полуостровам на морском побережье. Мы не находим здесь восточной мощи природы, одной связующей реки, такой как Ганг и Инд, Тигр и Евфрат, но видим разнообразие и раздробленность, которые соответствуют природе греческих народностей и живости их духа.[134]

Из–за недостатка единства эта исполненная духа страна индивидуальных обликов подчинилась политической власти римского мира, который сначала создал для–себя–существующее государство или некую «политическую всеобщность», а уже по отношению к ней — обладающую частными правами личность.[135]Своей все равномерно организующей силой Римская империя заложила основу будущей Европы, политически и культурно пронизав весь тогдашний мир. По римским дорогам во все концы распространялся мир греческого образования, без которого и христианство не смогло бы распространиться как мировая религия.

Офаниченность как феческого, так и римского мира состоит в том, что дух античности обладал еще неким внешним слепым фатумом, так что важнейшие решения греков и римлян были обусловлены извне. Во всех решающих «жизненных вопросах» они вопрошали не свою совесть, это «острие решения», а оракулы и знамения. Дохристианский человек еще не был полностью у–себя–сущей и бесконечно свободной личностью, на этой исторической ступени его дух еще не был освобожден для самого себя, для самобытия.[136]

Его окончательное освобождение является результатом прорыва в языческий мир христианства. «С появлением христианского принципа земля преобразилась для духа; в ходе кругосветных путешествий европейцы обогнули Землю, и мир стал для них шаром». Христианский мир — это «мир завершения», ибо «принцип исполнен и тем самым полностью осуществился конец дней».[137]Лишь христианский Бог поистине является одновременно и «духом» и человеком, а духовная субстанция в одном отдельном историческом человеке становится субъектом. Тем самым единство божественного и человеческого стало достоянием сознания, и человек как образ и подобие Божие обрел наконец их примирение.

«Этот принцип переворачивает мир, ибо вокруг него мир и вращается. К нему и от него движется история».[138]Европейское летосчисление, таким образом, имеет для Гегеля не только темпорально обусловленный, но и абсолютно–исторический смысл. Европейский мир в одно мгновение раз и навсегда становится христианским.

Распространение веры в Христа неизбежно влечет за собой и политические последствия: хотя греческое государство уже было государством (демократической) свободы, но лишь свободы «счастья и гения». С христианством появляется принцип абсолютной (монархической) свободы, где человек осознает себя тождественным той власти, к которой он сам себя относит. Греческая свобода была обусловлена рабством, христианская — бесконечна и безусловна.

История христианства представляет собой развертывание «бесконечной силы свободного решения»,[139]в котором оно приходит к своему полному развитию. Она простирается от принятия христианской веры германскими народами через господство римско–католической церкви вплоть до протестантской реформации, которая примирила между собой церковь и государство, а также совесть и право. Только Лютер по–настоящему заставил считаться с тем, что человек самим собой определен быть свободным.[140]Дальнейшими следствиями реформации были Просвещение и Французская революция. Ведь освобождение совести отдельных личностей от всеобщего авторитета папы создало предпосылки, благодаря которым человеческое своеволие смогло решиться построить разумное государство, принципом которого была христианская идея свободы и равенства. Если для Лютера содержание христианской веры было дано откровением, то во Французской революции европейский дух при посредничестве Руссо сам продемонстрировал содержание своей воли.

На этой последней ступени истории европейского духа рождается, наконец, «чистая свободная воля», которая волит сама себя и знает, что она волит. Тем самым человек в первый раз «ставит себя на голову», и мировые события становятся тождественными философской мысли. Философия истории, принципом которой является «прогресс в сознании свободы», завершается этим событием. Так называемая секуляризация изначального христианства — его духа и его свободы — ни в коем случае не означает для Гегеля какого–то предосудительного отпадения от его изначального смысла, но напротив — истинную экспликацию этого первоначала посредством его позитивного осуществления.[141]И в той же степени, в какой история христианского мира представляет собой поступательное движение, преодолевающее античность, она является и истинным исполнением «страстного желания» старого мира. Греко–римский мир «снят» в христианско–германском, и поэтому основное онтологическое понятие Гегеля определено двояко: как греческий и как христианский логос. Желание же вновь разорвать связь старого мира с христианством и вернуться к некоему абстрактному истоку, исходящему «или» из эллинства, «или» из христианства, напротив, целиком находилось за пределами его конкретно–исторического разума.[142]

Последнее основание конечно–исторической конструкции Гегеля заключается в его абсолютной оценке христианства, для эсхатологической веры которого Христос воплощал в себе конец и полноту времен. Однако, поскольку Гегель переносит христианское ожидание конца времени мира на события мира, а Абсолют — в разум истории, это перенесение последовательно только тогда, когда он понимает последнее великое событие в истории мира и духа как завершение начала. История «понятия» действительно завершается Гегелем благодаря тому, что он, вспоминая, понимает всю историю «досюда и отсюда» как исполнение времен. Это не противоречит тому, что эмпирические события, у которых нет принципа, а следовательно, и каких–либо эпох, и дальше текут без начала и конца.

Это историческое сознание гегелевской философии сформировало не только его последователей и учеников, но и его противников. Даже Буркхардт мыслил, все еще оставаясь в круге гегелевской картины истории, осознанно ограничиваясь античным и христианским миром, хотя он знал, что дух античности более не является нашим, а современное стремление к приобретению и власти толкает к независимому от христианства объяснению жизни. Несмотря на это знание и свою оппозицию «разумной» конструкции мира Гегеля, он, в конечном счете, также подтверждает его конечно–историческую концепцию. Последним мотивом размышлений Бурк–хардта о европейской истории было осознание того, что «старая Европа» приближается к своему концу.