Те же самые новые условия, при которых в основе своей будет оформляться некое… опосредствование человека, полезное, работящее… искусное стадное животное, в высшей степени способствовали тому, чтобы породить исключительного человека опаснейшего и интереснейшего свойства… Демократизация Европы в то же время есть и добровольная организация воспитания тиранов.

VII, 207

Как критик существующего мира, Ницше имел для XIX века такое же значение, что и Руссо для XVIII. Он представляет собой некоего перевернутого Руссо: Руссо благодаря своей столь же проницательной критике европейской цивилизации, а перевернутого, потому что его критерий в точности противоположен идее человека Руссо. Сознавая эту связь, Ницше видел в образе человека Руссо «величайшую революционную силу Нового времени», которая в Канте, Фихте и Шиллере решающим образом сформировала и немецкий дух;[908]но в то же время он характеризует его как «ублюдка на пороге нового времени», как «идеалиста и каналью» в одном лице. Его понятие равенства уравняло неравное и привело к господству рабскую мораль. Его гуманно–демократические идеи исказили истинную природу человека, которая не гуманна, а представляет собой «волю к власти».

Буржуазная демократия не обладает никакой субстанцией, она есть «историческая форма упадка государства», в то время как радикальный социализм содействует деспотизму. Оба эти движения способствуют деградации человека до уровня стадного животного. Как образованные представители имущих сословий, так и необразованный класс неимущих рабочих охвачены этим нивелированием и потому не являются более фундаментом для обновления культуры. Короткая заметка, относящаяся к 1873 году, ярко освещает ситуацию, как ее видел Ницше во время национального подъема после победы над Францией: образованные и ученые сословия следует оставить на произвол судьбы, ибо денежная и ориентированная на потребление экономика, контролируемая имущими классами, пришла в упадок; бездумные и глупые, они и не подозревают, какая опасность грозит им со стороны трудящегося класса. Но, с другой стороны, необразованные классы уже заражены микробом нынешнего всеобщего образования и очень далеки от истинной народной культуры. Если бы у трудящихся сословий сложилось убеждение, что теперь они легко смогли бы превзойти образованных и имущих в способностях, то, говорит Ницше, «мы бы погибли», и продолжает: «Но раз этого не происходит, то мы и подавно погибли».[909]

В «Заратустре» Ницше издевается над всем этим миром клонящейся к закату гуманности и создает образ «последнего человека». Его противоположностью является сверхчеловек. Как философская концепция, направленная на преодоление нигилизма, эта идея, хотя непосредственно и не имеет социального содержания и политического смысла, опосредованно становится конкретной в исторических размышлениях Ницше по поводу выдающихся «исключительных людей» и в его идее будущих «господ», задача которых дать стадному человеку демократии цель его существования.

И то и другое, и демократическое нивелирование масс, которое способствует деградации человека, и воспитание касты господ, которое ведет к возвышению отдельного человека, связаны друг с другом, как две стороны одной медали. В одной заметке из архива Ницше говорится, что ненависть Заратустры к демократической системе нивелирования представляет собой «только первый план». На самом деле он рад, что она наконец «так широко распространилась», ибо только теперь он может решить свою задачу, а именно задачу воспитания касты господ, которая ради самой себя должна отказаться от счастья и удовольствия, которые она уступает тем, кто стоит на самой низкой ступени новой иерархии.[910]«Посредственность» большинства есть первое условие, для того чтобы существовали «исключения», и вместе со «стадными животными» возникают и «животные–вожаки». «А не было бы для самого демократического движения своего рода целью, спасением и оправданием, если бы явился кто–то, кто воспользовался бы им, чтобы в конечном счете благодаря ему к его новой… форме рабства добавился бы еще и… тот высший род властного и царственного духа, который основывался бы на нем, держался бы за него, возносился бы благодаря ему?… Взгляд на современного европейца вселяет в этом отношении большие надежды: здесь, на фоне чрезвычайно интеллектуально развитой массы стада, образуется отважная раса господ… Те же самые условия, которые подгоняют развитие стадного животного, содействуют и развитию животного вожака».[911]а в отношении Наполеона и Бисмарка говорится: «Тот, кто привил себе и сохранил сильную волю одновременно с широтой духа, имеет сейчас более благоприятные шансы, чем когда–либо. Ведь дрессируемость человека в этой демократической Европе стала чрезвычайно велика; люди, которые легко обучаются и легко покоряются, составляют большинство: стадное животное, притом в высшей степени интеллектуально развитое, уже выведено. Тот, кто может приказывать, найдет тех, кто должен повиноваться».[912]Демократия порождает массу, послушную «большой политике». Под ней Ницше понимал общеевропейское планирование с самым дальним прицелом, руководствовавшееся вопросом о грядущих господах земли. При этом он в первую очередь думал о России и Германии, а не об англо–американском мире. Новые господа земли должны «заменить Бога», в которого перестали верить массы. Они подобно Наполеону будут героями народа и в то же время в совершенной самоуверенности встанут над ним как законодатели и властители одновременно. Трудящиеся массы под их руководством научатся ощущать себя солдатами и станут исполнять то, что им приказывают.

Но не менее показательным, чем эта идея будущих господ земли, использующих нивелирование как средство для своих целей, является и совершенно иное предсказание: о том, что правление миром попадет в руки «посредственных», ибо «в мелочную эпоху» именно они остаются в живых для будущего. «При таком радикальном движении, принимая во внимание темп и средства, каковые предлагает наша цивилизация, в человечестве словно бы смещается центр тяжести… При таких обстоятельствах он необходимо переносится на людей посредственных, посредственность, как гарант и носительница будущего, консолидируется против господства черни и эксцентриков (а они чаще всего являются союзниками). Из этого для тех, кто представляет собой исключение, вырастает новый противник — или же новый соблазн. Предположим, что для того, чтобы не приспосабливаться к черни и не петь песен в угоду инстинкту тех, кому ничего не досталось в наследство, они вынуждены будут стать «посредственными» и «солидными»… и весь отживший мир идеала… вновь обретет талантливых заступников… Результат: посредственность получает ум, остроумие, гений, она становится интересней, она соблазняет…».[913]