В своей книге «Жизнь Иисуса» (1835),[1136]написанной под влиянием Шлейермахера, Штраус исходил из философии религии Гегеля, применяя ее к теологии, в то время как Гегель, наоборот, от теологии и своей работы «Жизнь Иисуса» пришел к философии. Отправным пунктом теологической мысли Штрауса стал тезис Гегеля: то, чем сама религия обладает в форме лишь представления, философия поднимает до формы понятия. Хотя христианский догмат и содержит истину, однако содержит в ее форме, ей самой еще не соответствующей; но именно поэтому его, хотя и постепенно, следует преобразовывать из его церковно–исторической формулировки в форму понятия. Тот же, кто, напротив, подобно Гегелю в «Философии права» поднимается от исторического факта к идее только для того, чтобы вернуться от идеи обратно к факту, лишь мистифицирует свободу, которой должна обладать критика. Давая отпор ортодоксальной спекуляции, Штраус, исходя из Гегеля, одновременно хочет доказать, что тот сам ни в коем случае не уклонялся от критики евангельской истории. Напротив, уже гегелевская философия религии сама содержит такую критику, ибо она оставляет исторический факт такой форме познания, как представление.[1137]Методическая противоположность между Гегелем и Штраусом состоит в том, что Гегель поднимает религиозное «представление» до понятия, в то время как Штраус сводит его к некоему свободно созданному мифу. Последним результатом его мифического истолкования[1138]христианского вероучения был тезис: «Богочеловек — это человечество», — положение, которое можно найти уже у Гегеля, поскольку и он знает Богочеловека не как отдельный исторический факт, а понимает его как проявление абсолюта, который есть дух. Сведение религии к неосознанной мифотворческой фантазии должно было объяснить как веру, так и библейские чудеса, ибо как для Штрауса, так и для Фейербаха, но не в меньшей степени и для Кьеркегора, она по своей сущности есть вера в чудо.[1139]

в своем последнем труде «Старая и новая вера» (1872) Штраус под влиянием естественнонаучного позитивизма решился на крайние выводы, отказавшись наряду с гегелевской философией также и от христианства. Его «новая» вера — это вдохновленное религией «нравственное учение» «современного» человека. На первый вопрос, обращенный к старой вере: «Христиане ли мы еще?», следует ответ: «Нет». На второй: «Есть ли у нас еще религия?» — половинчатое «Да». На третий и четвертый вопрос: «Как мы постигаем мир?» и «Как мы организуем нашу жизнь?», — ответы в духе научного прогресса «современны» и сопровождаются двумя характерными «добавлениями» («О наших великих поэтах и музыкантах»). «Новая» вера состоит в «дальнейшем преобразовании» христианства в «гуманизм». Проведя всю свою не слишком счастливую жизнь в трудах над написанием «Жизни Иисуса», Штраус оставил эту невыполнимую задачу, обретя удовлетворение скептика в культуре.[1140]На место «Бога» заступает «все» или «универсум». Развитие Штрауса от теологии к философии и от нее к позитивизму характеризуется тем фактом, что в 1–м томе своего труда он еще называет себя доктором философии и куратором евангелического теологического семинара, а уже во 2–м томе только доктором философии, хотя уже работая над 1–м томом, он сознавал, что все, что он хотел бы сделать в теологии, могло быть «только такой очень рискованной работой».

Сегодня лишь с большим трудом можно составить себе представление о страстных «за» и «против» «теологии» Штрауса, столь далеким уже кажется это осуществлявшееся с помощью философии Гегеля «саморазрушение» протестантской теологии от того, что происходит в наше время. Но в то время «Старая и новая вера», по свидетельству современников, была словно «удар молнии в пороховую бочку» и оказала воздействие столь же значительное, сколь и освобождающее.