Оrа et labora![920]Молись и проклинай! Проклятие это обычно, когда кто–нибудь чертыхается, но в религии совпадают все те вещи, которые как правило разъединены. Земля проклята и в поте лица своего должен ты есть свой хлеб! Работать означает уничтожать или проклинать мир.

Гегель (Цит. По: Розенкранц. Жизнь Гегеля, 543)

Гегель трижды делал темой своего исследования труд: в йенских лекциях, в «Феноменологии» и в «Философии права». В лекциях 1803/4 года[921]он определяет его духовный характер прежде всего как «негативное отношение» к природе. Работа — не инстинкт, а «разумность», некий «вид духа». Животное не трудится в поте лица своего, оно удовлетворяет свои потребности непосредственно благодаря природе, в то время как человек отличается тем, что он сам опосредованно производит свой хлеб и использует природу только как средство.[922]Это опосредование между потребностями и их удовлетворением осуществляется посредством труда, который со своей стороны опосредован машинами и орудиями. Труд — это некая «среда» между человеком и его миром.[923]Как движение опосредования, он только лишь деструктивно не является негативным смыслом, а представляет собой обрабатывающее или «формирующее», и, следовательно, позитивное уничтожение наличного природного мира. В отличие от инстинкта животного, который оно просто удовлетворяет, съедая и тем самым уничтожая предмет, а потому инстинкт должен постоянно вновь «начинать с самого начала», не создавая чего–либо такого, что остается — произведения, человеческий труд, будучи духовным, творит с помощью орудия и действует, формируя нечто постоянное, то есть самостоятельно существующее.[924]

Для того чтобы выполнять такую работу, не достаточно природной, индивидуальной сноровки, ибо отдельный человек становится достаточно ловким для труда только благодаря обучению всеобщим правилам работы, преодолевая тем самым свою «природную неловкость». Субъективную деятельность отдельного человека труд преобразует в «нечто иное», нежели то, чем она является по своей видимости, а именно в некое «всеобщее», ибо ему обучаются по всеобщим правилам. И каждое новое изобретение лучшего орудия и более искусного способа работы совершается не только вопреки уже существующим привычкам и правилам, но создает некое новое общественное благо, которое полезно всем. Но в той степени, в какой труд принадлежит исключительно сущности человека, он в качестве многократно опосредованного и сложного действия связан с проблемами, присущими только духу.

Уже орудие, при помощи которого человек действует в отношении чего–то иного и которое как «разумная среда, существующая» между работающим и обрабатываемым, представляет собой то, что остается постоянным в процессе труда, выполняет функцию ослабления живой связи человека с природой, удерживая его от непосредственного уничтожения предмета. Но само орудие еще является инертной вещью, при помощи которой я действую лишь формально и делаю «вещью» самого себя.[925]Лишь машина, которая представляет собой самостоятельное орудие, полностью опосредует труд. С ее помощью человек обманывает природу, заставляя ее работать на себя. Однако этот обман мстит самому обманщику, и чем больше он покоряет природу, тем ничтожнее становится он сам. «Обрабатывая природу… при помощи машин, он не снимает необходимости своего труда, но только отодвигает, отдаляет его от природы, и не направляет себя на нее как живой на живое, но бежит от этой негативной живости, а труд, который ему остается, сам становится более механическим, человек уменьшает работу только в целом, но не для отдельных людей; напротив, она увеличивается, ибо чем более механическим является труд, тем меньшей ценностью он обладает и тем больше, таким образом, человек должен работать».[926]Этот опосредованный машинами труд стал в XIX веке всеобщей судьбой. Одновременно с разделением труда он увеличивает массу обрабатываемого, в то время как ценность труда уменьшается в той мере, в какой увеличивается производимая масса. «Труд становится все более мертвым… мастерство отдельного человека все более бесконечно ограниченным, а сознание фабричных рабочих деградирует до крайнего тупоумия; связь отдельного вида работы со всей бесконечной массой потребностей становится совершенно неуловимой и представляет собой слепую зависимость, так что какая–нибудь далекая операция зачастую внезапно начинает препятствовать труду целого класса людей, которые удовлетворяли посредством него свои потребности, делает его излишним и ненужным. Ассимиляция природы благодаря появлению промежуточных членов приносит все больший комфорт, но и ступени этой ассимиляции бесконечны; а масса удобств вновь делает природу столь же абсолютно неудобной».[927]Труд, который изначально служит непосредственным потребностям отдельного человека, становится абстрактно–всеобщим, то есть никто более не обрабатывает то, в чем он сам нуждается, но каждый, вместо того чтобы работать для действительного удовлетворения определенных своих потребностей, работает только для всеобщей возможности удовлетворения вообще. Каждый может удовлетворять свои потребности, только становясь сотрудником в тотальности удовлетворения потребностей всех остальных, абстрагируясь от своих собственных. Например, когда он производит предметы роскоши, для того чтобы обеспечить свою потребность в питании и одежде, он работает не для своей конкретной нужды, а для «абстракции» потребности вообще. Далее, ценность труда заключается непосредственно уже не в его осуществлении, а в том, что он опосредованно, благодаря зависимости всех видов труда друг от друга, позволяет удовлетворять трудящемуся и собственные потребности. Диалектической оборотной стороной превращения разных видов труда в некую всеобщую систему труда является его специализация, так же как упрощение труда в той или иной особой его области ведет к его многообразию. Труд становится проще, монотоннее и специализированнее, ибо каждый производит только одну–единственную деталь, и сложнее, ибо именно это разложение конкретного и целого на многократно расчлененный процесс труда ведет к бесконечному количеству особенностей. Чем больше человек освобождается от природной конкретности и подчиняет себе природу, тем зависимее от нее он становится, ибо чем в большей степени каждый работник будет обладать умением обрабатывать только одну абстрактную деталь, тем менее способен он станет удовлетворять все прочие общественные потребности.[928]

Овеществленной реальностью, «материально существующим понятием» становящегося все более абстрактным и всеобщным, то есть в то же время и «более духовным», труда являются деньги — «великое изобретение». Они представляют собой «возможность всех вещей, в которых испытывается потребность», в которой действительна абстрактная ценность всех товаров. Деньги имеют значение для всех потребностей, ибо они представляют собой результат абстрагирования от всех особенностей, поскольку в силу своего духовного единства и всеобщности они совершенно нивелированы. «Потребность и труд возвышаются до этой всеобщности, образуя тем самым… гигантскую систему общности и взаимной зависимости, движущуюся в себе самой жизнь мертвого, которая в своем движении слепо и стихийно мечется туда–сюда и подобно дикому животному нуждается в укрощении и обуздании».[929]

По роду труда различается и образ мыслей и нравов трудящихся сословий, коих Гегель различает три: крестьяне, ремесленники и торговцы.[930]Труд крестьянина еще не является духовно–абстрактным, а погружен в элементарное и конкретное. Он сросся с естественными условиями элементарных потребностей жизни. Хотя труд крестьянина, как и всякий труд, представляет собой негативное отношение, он является таковым только условно; ибо крестьянин заставляет работать для себя непосредственно природу, используя небо и землю, тепло и холод, дождь и сухость как естественные вспомогательные средства для обработки почвы. В соответствии с этим образ его мыслей в большей степени обусловлен доверием к природе и трудовыми резервами его семьи, чем доверием к правовым институтам буржуазного общества. Поскольку успехи его труда существенно зависят от даров и милостей природы, работа его рук не создает какого–либо самостоятельного произведения, каковым является произведение рук ремесленника. Его занятие образует переход к абстрактному труду и «знанию всеобщего». Преобразуя природу, ремесленник превращает ее в самодовлеющее произведение, форма которого благодаря труду его рук обладает самостоятельностью, основанной на самости формирующего его труда. То, что по природе является предметом его труда, определяется природным материалом, который в большей или меньшей степени пригоден к использованию и может быть задействован в произведении. Благодаря самостоятельности по отношению к природному миру в ремесленном сословии развивается правосознание, которое в отличие от правосознания крестьянина, ждущего от права только того, чтобы ему не мешали, позитивно. Еще дальше от природных вещей сословие торговцев, которое вообще ничего не преобразует, а при помощи абстрактного средства — денег — обменивает то, что уже преобразовано другими. В этом движении готовых товаров в наиболее чистом виде выражается «духовность» труда. Род труда торгового сословия свободен от любой непосредственной связи с нуждами и потребностями. Предмет его труда разделен на две абстракции: товар и деньги. Предмет уже значим не сам по себе, а только в соответствии со «значением», которое он может иметь для кого–нибудь согласно своей отвлеченной ценности, которой является «звонкая монета». Средство денежного обмена в еще большей степени, нежели среда труда, представляет собой «формальный принцип разума, нечто духовное, поскольку абстрактно всеобщее, ибо существо духа заключается в возможности абстрагироваться от всего, что непосредственно, даже от самого бытия.[931]Поэтому образ мыслей торговца отличает та «жесткость духа», правовым выражением которой является строгое право, обязательное для всех. Он возводит фабрики на нищете целого класса — и пропади все пропадом.

То, что в этой определенно не предназначенной для публикации рукописи Гегель кратко охарактеризовал как предварительное проникновение в сущность и проблематику труда, частично было затем понятийно выражено в более поздних произведениях. «Философия права» трактует труд как первый момент в «системе потребностей». Предоставление многократно разделенным и абстрактным потребностям столь же партикуляризированного средства для их удовлетворения — такова суть труда в буржуазном обществе.[932]в нем проявляется то, что всегда заключено в существе труда: что человек «есть», только производя, что он должен созидать себя самого и свой мир, ибо все его существование в основе своей является опосредующим и опосредованным. В этом продуктивном процессе труда развивается как теоретическое, так и практическое «образование»: разнообразные знания, мобильность в предоставлении средств, пригодных для определенных целей, понимание запутанных и всеобщих отношений — все это возникает вследствие дифференциации потребностей, средств и труда. Труд образовывает уже посредством приучения к работе вообще[933]и внимания к воле других. Он воспитывает для объективной реальной деятельности и развивает общие трудовые навыки; он дисциплинирует человека и поднимает его до уровня всеобщности духа. Работающий в отличие от варвара, который по своему существу ленив, одновременно является образованным, а его потребности представляют собой то, что продуктивно обучает. Но образовывать человека труд может только потому, что он, как формирующая и образовывающая деятельность, сам уже имеет духовный характер и способен к абстракции.

В отличие от йенских лекций в написанной 20–ю годами позднее «Философии права»[934]Гегель уже не рассматривал особую проблему труда, возникающую в особенности благодаря машинному производству, как неразрешимую проблему эпохи, а затрагивал ее лишь в положительной взаимосвязи с духовным прогрессом, к которому ведет абстрагирование разделенного труда. Равным образом он, хотя и сознавал, что проблема организации вновь возникшей «массы»[935]и вопрос, как можно регулировать крайности бедности и богатства,[936]являются узловым моментом в развитии современного общества, но, указывая на тогда еще многообещающие возможности эмиграции в Америку,[937]оставлял эти вопросы на периферии обсуждения.

Но насколько и в этом своем намерении опосредовать противоречия Гегель оставался в высшей степени реалистичным и дальновидным, показывает первый параграф «Системы потребностей», в котором он выказывает такое серьезное отношение к новой науке — государственной экономике, какое встречается разве что у Маркса. Как и в отношении истории философии, в отношении экономической науки Гегель признает, что она в кажущемся случайным нагромождении желаний и частных потребностей познает разумную необходимость. Поэтому она является наукой, которая делает честь мысли. И если бы Маркс мог познакомиться с критикой, содержащейся в йенских лекциях, и комментарием к «Экономике государства» Стюарта,[938]он смог бы преобразовать гегелевскую постановку проблемы в свою собственную более непосредственным образом, нежели дискутируя с «Феноменологией». Промежуточное положение между экономическим, но принципиально философски обоснованным пониманием труда Марксом, и гегелевским спекулятивным пониманием занимали гегельянцы Рёслер и Руге.