Маркс, бывший сначала сотрудником Руге, признался в одном письме ему, что видит задачу в том, чтобы «сделать человека человеком». Ибо человек, как он «обыкновенно есть», представляет собой производителя товара, основательно отчужденного от самого себя. В этом плане нового обретения «истинного человека» Маркс отождествляет себя прежде всего с «реальным гуманизмом» Фейербаха.[1088]В соответствии с этим и «Капитал» содержит направленную в ту же сторону, что и критика Руге и Фейербаха, хотя и лишь побочную полемику с гегелевским партикулярным определением человека.[1089]Маркс сравнивает человека буржуазного общества с товаром. Как и товар, он имеет сомнительный «двойной характер»: «стоимостную форму» и «натуральную форму». Как товар нечто стоит столько–то и столько–то денег; то, чем оно является по своим природным качествам, в отношении товарной стоимости совершенно безразлично. Любые товары в качестве товара могут иметь совершенно различную стоимость, обладая при этом одинаковыми природными свойствами. Точно так же и человек этого товарного мира в своей буржуазной товарной форме — например, «как генерал или банкир», вообще как зафиксированный и дифференцированный предметной деятельностью человек — играет перед другими и перед самим собой некую значительную роль, в то время как человек как таковой и «просто» человек, так сказать, в натуральной форме — роль весьма «незначительную». Здесь Маркс лаконично ссылается на параграф 190 гегелевской «Философии права». Это указание можно интерпретировать следующим образом: если Гегель делает человека как такового вещью столь особенной, как гражданско–правомочный субъект потребностей, то в этом теоретическом ограничении отражается фактическая бездуховность или бесчеловечность отношений, характерных для современного человечества. Ибо этому теоретическому разъединению соответствует фактическая абстрагированность человека как такового.[1090]Такими абстрактными, ибо они «совершенно» абстрагируются от человека, способами человеческого бытия являются для Маркса прежде всего буржуазный и пролетарский классовый человек, духовный и телесный трудящийся человек и совершенно всеобщая разделенность человека буржуазного общества на два неразделимых и противоречащих друг другу способа существования: с одной стороны, частного человека со своей частной моралью и общественного гражданина со своей общественной моралью — с другой. Во всех этих частичных модусах человечности нет человека как такового в целом. И будучи чем–то существенным лишь благодаря некоей особенности, он является особенным, только принимая во внимание нечто иное: он человек профессии — в отличие от своей семейной жизни, частный человек — в отличие от общественных отношений. «Просто» человек в таком обществе, напротив, не играет никакой фундаментальной роли, а, пожалуй, представляет собой когда–то зафиксированное нечто, которое существует согласно своему социальному положению и выполняемой работе. А поскольку они по существу обусловлены экономическими отношениями, которые Гегель называет «потребностями», то его дефиниция, согласно которой человек в подлинном смысле in concrete есть буржуа, представляет собой надлежащее теоретическое выражение фактической «бесчеловечности» в отношениях существования современного буржуазно–капиталистического мира, обозначением самоотчуждения человека.

Таким образом, общим для Фейербаха и Маркса является утверждение, что гегелевская философия духа включает в себя человека вообще только как некую партикулярность, а не как человечески и философски основополагающее целое. Но и «человек» Фейербаха в действительности только буржуа, частный человек вне общества и вне коллектива. В противоположность Фейербаху и Гегелю Маркс пытается раскрыть полное значение той буржуазной особости, которая в философии духа Гегеля в той же степени и уже открыта, и еще скрыта. Он хочет прояснить мнимую естественность, которая — для человека буржуазного общества — заключается в том, что буржуа считается «человеком» вообще, в то время как в действительности он только буржуа. Для того чтобы освободить определенного исторического человека от его партикулярности и снять отчуждение человека, Маркс требует не только экономической и политической, но и «человеческой» эмансипации человека. Но она относится не к человеку как «ego» и «alter ego» (Фейербах), а к миру человека, ибо он сам является своим человеческим миром, поскольку по своей сути он — «общественное родовое существо» или «zoon politikon». Поэтому проводимая Марксом критика буржуазного человека представляет собой критику его общества и экономики, не утрачивая тем самым своего принципиально антропологического смысла.[1091]Однако пока индивид не является общественным родовым существом или zoon politikon и, следовательно, не принимает участия в государстве как в своей res publica, может казаться, что буржуазный частный человек есть истинный человек. Чтобы снятие сугубо частного лица одновременно со снятием только гражданина стало возможным, необходимо осуществить коренную революцию во всей структуре частной и общественной жизни. «Лишь когда действительный индивидуальный человек вновь включит в себя абстрактного гражданина, и в качестве индивидуального человека в своей эмпирической жизни, в своем индивидуальном труде, в своих индивидуальных отношениях станет родовым существом, лишь когда человек осознает и организует свои «forces propres»[1092]как общественные силы, а потому более не будет отрывать от себя пребывающие в форме политических общественные силы, лишь тогда будет осуществлена человеческая эмансипация».[1093]Для осуществления этого последнего освобождения человека от сугубо политического государства буржуазного общества и становления коммунистического человека, который сам есть своя коммуна, Маркс обращается к пролетариату, ибо тот представляет собой общество, у которого благодаря его тотальной противоположности существующему есть и некая тотальная задача. Лишь пролетариат, в котором полностью теряется человеческая природа, может быть способен и к новому тотальному обретению единства, и целостности человека. Именно основываясь на этом исключении из буржуазного общества, Маркс развивает свою идею нового и всеобщего, совершенно человеческого человека.[1094]

Уже введение «К критике гегелевской философии права» содержит следующее положение: «Разрушение общества как особое сословие — это пролетариат». Он является особым сословием, но не классом внутри буржуазного общества, поскольку он представляет собой общество вне существующего общества. Только благодаря этому он и может обратить распад в позитивную сторону. В так понятом пролетариате философия Маркса обрела свое естественное оружие, а пролетариат нашел в марксизме оружие духовное. «Голова этой эмансипации — философия, ее сердце — пролетариат».

Хотя в себе и для себя пролетариат и имущая буржуазия представляют собой одно и то же отчуждение, но один класс чувствует при этом себя хорошо и уверенно, ничего о нем не зная, а другой есть сознающее само себя и потому снимающее себя самоотчуждение. Лишь пролетариат развивает критически–революционное осознание того, что является всеобщим. Но именно благодаря этому пролетарский класс в меньшей степени, чем буржуазный, утратил человеческий облик; он существует явно и открыто, а не в скрытой от самого себя форме.[1095]А поскольку пролетариат в своих собственных жизненных отношениях «сводит воедино в их нечеловеческой остроте» и отношения всех прочих общественных сфер, то он является ключом ко всему существующему социуму, который он должен освободить одновременно с самим собой. Универсальное значение пролетариата более подробно развито в «Немецкой идеологии» в связи с распространением современной всемирной коммуникации. «Только полностью исключенные из всякой самостоятельной деятельности современные пролетарии в состоянии осуществлять полную, а не ограниченную, самостоятельную деятельность, которая… состоит в усвоении тотальности производительных сил… При всех прежних способах усвоения масса индивидов оставалась подчиненной одному–единственному производственному инструменту; а при усвоении пролетариями масса производственных инструментов должна принадлежать каждому индивиду, а собственность — всем. Современная универсальная коммуникация не может принадлежать индивидам иначе, как благодаря тому, что она принадлежит всем».[1096]

Следовательно, не потому, что пролетарии — «боги», а потому, что они в крайности отчуждения воплощают родовую сущность человека, пролетариат играет всемирно–историческую роль и имеет фундаментальное значение для процесса, включающего в себя любое событие. Благодаря тому, что наемный работник всецело овнешнен «вопросом о хлебе насущном» и вообще есть не «человек», а продавец своей рабочей силы, это особенное сословие обладает универсальной функцией. В «самосознании товара», каковым является пролетарий, хозяйство проявляется как человеческая судьба, и потому экономика становится «анатомией» буржуазного общества. С самоосвобождением пролетариата как совершенно «всеобщего сословия», которое не представляет каких–либо особых и ограниченных интересов, вместе с частной человечностью буржуа распадается и частная собственность, и частнокапиталистическая экономика, и вообще оторванная от общественности приватность теряет свое первостепенное значение. Она должна быть позитивно снята во всеобщности общей для всех сущности, сообщества с общей собственностью и общим хозяйством. Истинная «демократия» по идее Маркса — это ставший космополисом полис, сообщество свободных индивидов, каждый из которых не буржуа, а zoon politikon.

Но если спросить, что же делает этого человека человеком, то здесь не окажется никакого нового затрагивающего природу человека содержания, а только радикальное проведение принципа буржуазного общества. Это — чистое производство как таковое, хотя и антикапиталистического рода, которое вообще делает человека человеком, если его всеобщая сущность состоит лишь в том, что он является «субъектом потребностей».[1097]В пику всему этому буржуазно–пролетарскому миру отчаянное легкомыслие Штирнера «все свело к ничто», чтобы вообще заменить своим голым Я все еще казавшегося себе существенным человека.