Гегель и Ницше представляют собой два полюса, между которыми в подлинном смысле осуществлялась история немецкого духа в XIX столетии. Но поскольку в трудах Гегеля видели в основном блестящее завершение систем идеализма, а из сочинений Ницше произвольно вырывали фрагменты для конъюнктурного использования, возникла необходимость уделить должное внимание им обоим. Гегель кажется нам очень далеким, а Ницше очень близким, если учитывать только влияние второго и труды первого. Однако на самом деле сочинения Гегеля благодаря его ученикам оказали такое воздействие на духовную и политическую жизнь, которое едва ли можно переоценить, в то время как неограниченное влияние, которое начиная с1890года имел Ницше, лишь в наше время сконцентрировались в некую немецкую идеологию. Гегельянцам сороковых годов соответствуют вчерашние ницшеанцы.

В противовес академической поддержке, оказываемой системе Гегеля, и обычному искажению сочинений Ницше со стороны знатоков первого и почитателей второго, предлагаемые исследования ставят своей целью истинную реконструкцию эпохи от Гегеля до Ницше, а следовательно, «описание» истории философии XIX века в горизонте современности. Но описать историю означает не исказить безусловную значимость того, что произошло когда–то раз и навсегда, в угоду жизненной пользе за счет истины, а воздать должное тому жизненному и историческому факту, что древо познается по плодам его и в сыне узнают отца. Только XX век сделал ясным и понятным то, что на самом деле произошло в веке XIX. При этом убийственная последовательность в развитии философии после Гегеля облегчает задачу проследить поступательное движение, приведшее в результате к экзальтированности.

Эти исследования истории духа не представляют собой какого–либо вклада в духовную историю в обычном смысле слова. Ибо заложенные гегелевской метафизикой духа основы духовной истории с тех пор были размыты вплоть до полной утраты ими своей сущности. Дух как субъект и субстанция истории не является более фундаментом, а в лучшем случае представляет собой проблему. Историческому релятивизму Гегеля на его начальном и конечном полюсах присуще «абсолютное знание», в отношении которого каждый шаг в развертывании духа является прогрессом в сознании свободы; знание исторических наук о «духе» даже не относительно, ибо у него нет критерия для оценки преходящих событий. То, что еще остается от духа, это только «дух времени». Однако для того, чтобы понять время как время, необходима точка зрения, которая позволяет стать над сугубо временнбш событием. Но поскольку отождествление философии с «духом времени» обрело свою революционную силу благодаря ученикам Гегеля, в исследовании, посвященном периоду времени от Гегеля до Ницше, следует в конце концов поставить следующий вопрос: определяются ли вообще бытие и «смысл» истории исходя из нее самой, а если нет, то исходя из чего они определяются?

Предлагаемые исследования истории немецкого духа в XIX столетии далеко не ставят перед собой цели представить всю историю философии XIX века, тем более что содержательная полнота в понимании истории не только недостижима, но даже противоречила бы смыслу взаимосвязи исторических действий. В действительной истории мира как истории духа незначительные происшествия раскрываются как исполненные значения события, и то, что казалось богатым событиями, очень скоро становится совершенно неважным. Поэтому абсурдно, забегая вперед или оглядываясь назад, стремиться к тому, чтобы установить нечто общее, что характеризовало бы какую–либо эпоху со всех сторон. Процесс изменения смысла никогда не завершен, ибо в исторической жизни никогда не известно то, что обнаруживается в конце. Таким образом, эти исследования ставят своей задачей лишь показать тот пункт, где наметился решительный поворот между гегелевским завершением и ницшевским новым началом, чтобы в свете современности прояснить эпохальное значение этого покрытого забвением эпизода.

Хотя, казалось, XIX век в перспективе времени, которое полагает, что оно намного его превосходит, не только доступен пониманию, заключенному в одном единственном .метком слове, но даже и «преодолен», еще Ницше осознавал себяипокорителеминаследником. Перед целостностью времени какая–то определенная эпоха не заслуживает ни похвалы, ни порицания, ибо каждая является как должником, так и кредитором. Так и в прошедшем столетии есть первопроходцы и попутчики, выдающееся и посредственное, ясное и мутное. XIX век это Гегель и Гете, Шеллинг и романтики, Шопенгауэр и Ницше, Маркс и Кьеркегор, но также Фейербах и Руге, Б. Бауэр и Штирнер, Э. Гартман и Дюринг. Это Гейне и Бёрне, Геббель и Бюхнер, Иммер–манн и Келлер, Штифтер и Стриндберг, Достоевский и Толстой; это Стендаль и Бальзак, Диккенс и Теккерей, Флобер и Бодлер, Мелвилл и Гарди, Байрон и Рембо, Леопарди и д’Аннунцио, Георге и Рильке; это Бетховен и Вагнер, Ренуар и Делакруа, Мунк и Маре, ван Гог и Сезанн. Это время великих исторических трудов Ранке и Моммзена, Дройзена и Трейчке, Тэна и Буркхардта, время фантастического развития естествознания. Это не в последнюю очередь Наполеон и Меттерних, Мадзини и Кавур, Лассаль и Бисмарк, Людендорф и Клемансо. Он простирается от Великой французской революции до 1830 года, а затем вплоть до первой мировой войны. Час за часом он создавал на счастье или на беду людей всеобщую техническую цивилизацию и распространял по всему свету изобретения, без которых мы уже не можем представить себе нашу повседневную жизнь.

Кто из нас мог бы отрицать, что мы еще живем за счет этого века и именно поэтому понимаем вопрос Ренана — а это также и вопрос Буркхардта, Ницше и Толстого — «de qiioi vivra–t–on apres nous?».[50]Если бы ответ на этот вопрос исходил только из д>^а вре.мени, то последним, честным словом нашего, рожденного еще до 1900 года и созревшего во время первой мировой войны поколения, было бы решительное отречение, в котором нет никакой заслуги, ибо отказ легок, когда отказывается большинство.

Весна 1939 года.

Сендай (Япония)