Plus je reflechis а ces questions, plus je me реrsuade que le travail peut servir de base a une culture qui ne ferait pas regretter la civilisation bourgeoise. La guerre que le proletariat doit conduire ses maitrcs est propre… a developper en lui des sentiments de sublime qui font aujourd’hui completement defaut a la bourgeoisie

Les Illusions du Progres[893]

«Reflexions sur la Violence»,[894]благодаря которым он стал учителем Муссолини, Сорель завершает главой «Роur Lenine».[895]Ее последние фразы таковы: «Я лишь только старик, существование которого зависит от малейших случайностей; но все же, быть может, прежде чем я сойду в могилу, я смогу увидеть унижение гордых буржуазных демократий, столь цинично празднующих сегодня (в 1919 году) свой триумф», — так велико было его презрение к буржуазному обществу современной демократии. В противоположность ей он с уважением относился к старой буржуазии, которая выполняла полезную работу в соответствии со своими реальными жизненными условиями. Но поскольку из производящего среднего сословия получился и пришел к господству потребляющий высший слой, который вместо мужественной добродетели дисциплины и самоотречения культивировал гуманитарные иллюзии и интеллектуальные блуждания, он отказывал буржуазии в каких бы то ни было добродетелях, наделяя ими обладающий классовым сознанием пролетариат в развитии буржуазии, согласно Сорелю, можно различить четыре стадии: 1. Дореволюционная буржуазия V века: она находится в зависимом положении, ибо состоит преимущественно из королевских чиновников и функционеров; как подчиненное сословие она не развила в себе никакой пригодности к руководству, Сорель характеризует ее как «classe de commis».[896]2. Революционная буржуазия конца XVIII века: она выражает «illusions du progres» и состоит из дилетантов, которые ничему по–настоящему не учились и не могли учиться. Ее представители — политизированные литераторы и энциклопедисты, которые могут говорить обо всем и ни о чем, ибо они не являются тружениками духа и исследователями. Их характер — «arbitraire», а их смелость (audace) — безответственная отвага (tem6rit6). Они не испытывают никакого почтения перед исторической традицией, они лишены духовной дисциплины и по своей сути сентиментальны. 3. Отрезвленная буржуазия эпохи после 1850 года, эпохи Наполеона III и Бисмарка. Ее революционный миф развеян, новые капитаны индустрии реалистичны и располагают крупным капиталом, в эту индустриальную эпоху побеждающей буржуазии они начинают играть ведущую роль. 4. «Образованная» буржуазия на исходе V столетия. Ее представители — эпигоны революционной литературы: политические поэты, такие как П. Клодель, Г. д’Аннунцио и М. Баррас. Ту же самую высокообразованную буржуазию, которая «ultra–policee»[897]и требует жить в мире, при помощи литературы можно также вдохновить и на войну. «Les cochonneries viennent tout naturellement sous la plume des ecrivains qui pretendent introduire des imitations de la tragedie et de lepopee mythologiques dans les aventures de la vie bourgeoisie».[898][899]Как людей искусства, их нельзя воспринимать всерьез ни в их политических акциях, ни в их религиозных метаниях.

в отличие от лишенной капиталистической энергии декадентской буржуазии перед революционной энергией рабочих союзов стоит, по мнению Сореля, историческая задача, которую буржуазия более не выполняет. Он рассматривал пролетариат не с сочувствием или возмущением, как класс эксплуатируемых, а видел в нем источник здоровых инстинктов и творческих сил, которые нуждаются только в правильном выборе и руководстве, чтобы стать способными к учреждению свободных институтов и правлению, образовав некий «classe de maitrе».[900]Исторически охарактеризовать мысль Сореля могут идеи Ницше о морали господ,[901]если применить их к Марксу и Прудону. Вместо иллюзий третьего сословия о прогрессе Сорель хотел привить рабочим союзам солдатские добродетели. Военными добродетели современной армии рабочих являются потому, что они, как и война требуют сосредоточения всех сил, высочайшего напряжения, выносливости и готовности к жертвам. Элита рабочих создаст некую «civilisation de producteurs».[902]Они — герои нашей эпохи, поступательно движущиеся к рациональному господству, не низкие, а возвышенные,[903]ибо они знают боль и напряжение, в то время как буржуа хочет лишь безболезненного удовольствия. Его интеллект парит над материальными условиями жизни, не касаясь их; ум того, кто производит, напротив, подобно уму хорошего архитектора, технически связан с целями и требованиями действительной жизни.

Размышляя о насилии, Сорель высказывает убеждение, что лишь великая, пробуждающая все силы война приведет к власти мужей, обладающих волей к господству и способностью к правлению, или же широкое распространение пролетарского насилия сможет устранить как «platitudes humanitaires»[904]буржуазии, так и парламентский социализм. Однако когда с 1914 по 1918 год философия насилия восторжествовала в действительности, Сорель увидел в войне не подтверждение своих размышлений, а победу демократических идеалов, индустрии и плутократии. «Jamais on ne vit une telle soif de carnage chez les gouvervement et autant de servilisme chez le peuples qui se laissent entrainer dans des guerres, dont la fin s’eloigne chaque jour»,[905]— пишет он в 1915 году Б. Кроче. А что касается буржуазного духа, то он непобедим, ибо он хватается буквально за все, что есть низменного в человеческих инстинктах. Перед своей смертью 1922 году Сорель уже примирился, как ранее Флобер и Прудон, с «триумфом посредственности»[906]и низостью страстей, глубоко убежденный, что естественное движение всей истории представляет собой упадок и что обратное движение к человеческому величию может быть лишь силой отвоевано у движения к упадку. Но не меньше, чем с демократией, он боролся и с превратившимся в «церковь» государством, которое при помощи общественного насилия управляет совестью, следит за духом и унифицирует человека.[907]