Принципом буржуазии является не знатное происхождение и не черная работа, а посредственность: чуть–чуть происхождения и чуть–чуть работы, то есть приносящее процент имущество.

«Единственный и его собственность».

Насколько в Германии уже во времена Маркса обесценилась «Декларация прав человека», наиболее ярко показывает книга Штирнера «Единственный и его собственность» (1844). В ней не только нивелируются категории человека–буржуа и человека–пролетария, но теряет всякую ценность человек как таковой. Штирнер редуцирует идею буржуазной гуманности к Я, для которого становится собственностью все то, что оно может себе присвоить. Французская революция не освободила буржуазное общество, а, наоборот, породила послушного и нуждающегося в защите гражданина. Этот средний гражданин требует безопасности и правовой законности. Но столь же ограниченным, как этот «политический либерализм» буржуазии, является и «социальный либерализм» массы пролетариата. Различие только в том, что первый подчинен государству и имуществу, а второй обществу и труду. Последней формой веры в человечество является «гуманный либерализм» в том виде, как его отстаивал Бруно Бауэр. Он не признает ни буржуазии, ни пролетариата, он лишь неуклонно критикует любую фиксацию какой–либо особенности. Хотя человек с таким критическим сознанием и одет только в лохмотья, он ни в коем случае не наг, как от всего оторванное и пустое Я.

При помощи этого своего единственного Я Штирнер рассчитывал возвыситься над всякой общественной определенностью, как пролетарской, так и буржуазной. Однако в «Немецкой идеологии» Маркс продемонстрировал ему, что социальная истина его «Единственного» представляет собой упадочную буржуазность. «Его единственной заслугой, причем против его воли и без его ведома, было то, что он стал выражением сущности немецких обывателей наших дней в их стремлении стать буржуа. Совершенно в порядке вещей было то, что сколь жалко, робко и смущенно действуют эти бюргеры на практике, столь же безудержно, нескромно и громогласно похвалялся на весь мир их философский репрезентант — «единственный»; для этих граждан в высшей степени характерно, что они ничего не хотят знать о своих хвастунах–теоретиках, а он ничего не знает о них, что они не согласны друг с другом, а он должен проповедовать эгоизм согласия с собой: теперь, возможно, Санчо увидит, какой пуповиной его «союз» связан с таможенным союзом».[871]Штирнер абсолютизирует эгоизм буржуа, частного человека и частную собственность, превращая их в «категории» эгоизма, единственного и собственности. Он, если рассматривать его социологически, — радикальнейший идеолог буржуазного общества, которое как таковое есть общество «отдельных единичных людей». То, от чего освобождается Штирнер, — это не действительные отношения существования, а лишь отношения сознания, которых он сам, однако, не понимает, ибо находится в плену у частного эгоизма как принципа буржуазного общества. Его мысль, как и его фактическое существование, находится на самом краю утратившего субстанциальность и отрезвленного мира.