Одновременно с Ницше критику христианства осуществляли, хотя и менее броско, но не менее проницательно, Лагарде и Овербек: Лагард, обратив свой взгляд на политику, Овербек — в отношении теологии.

в том же самом 1873 году, что и первое «Несвоевременное размышление» Ницше, вышел в свет теолого–политический трактат Лагарда «Об отношении немецкого государства к теологии, церкви и религии», основные идеи которого были сформулированы еще в 1859 году. Как и все «немецкие сочинения» Лагарда, этот труд отличает острый взгляд на внутреннюю связь теологии и политики. Счет, который он предъявляет существующему христианству, столь же научно обоснован, сколь и решителен, и радикальной основательностью превосходит позицию Штрауса, чей руководствующийся «честным научным стремлением» труд о жизни Иисуса Лагард безоговорочно признавал.[1268]

Критика Лагарда решительно отказывает обеим христианским церквям в евангелическом христианстве; но в первую очередь и прежде всего она направлена против немецкого протестантизма, историческая дряхлость которого заключается уже в самой сущности реформации католического вероучения. «Католическая церковь во всем, что она высказывала о Боге, Христе и Святом Духе, а следовательно во всем, что кажется современному сознанию наиболее отталкивающим, осталась незатронутой Реформацией. Спор между протестантами и церковью вращался лишь вокруг того, как понимается… осуществленное Иисусом Христом избавление рода человеческого от греха и наказания за него, и вокруг определенной обстановки, из–за которой почитаемое реформаторами правильным понимание смысла этого избавления было затруднено и которая поэтому, как это чувствовали протестанты, должна быть незамедлительно изменена».[1269]Даже «совесть», на которую притязает протестантизм, обоснована только во взаимосвязи с историческим состоянием католической церкви, с которым Лютер боролся в отдельных пунктах, но которое при этом в целом предполагал в качестве некоей предпосылки. Но когда в 1648 году благодаря Вестфальскому миру протестантизм был окончательно признан, он утратил последние следы внутренней силы, которой он обладал только благодаря своей противоположности господствующей церкви: «тем, что ему было дано торжественное дозволение жить, у него был отнят последний предлог, для того чтобы жить». То, что сегодня еще называют протестантизмом, не является ни евангелическим, ни реформаторским, а представляет собой затхлые останки.[1270]«Освобождение», которое по всеобщему мнению, он принес, стало возможным не из–за его превосходства, а из–за его внутренней «растворимости». Но, с другой стороны, процесс разложения, которому он подвергся, содействует тому, чтобы называющая себя протестантской Германия освободилась от всех препятствий на пути своего развития, содержавшихся в католической системе и частично сохраненных протестантизмом. Новый политический облик Германии также не является порождением Реформации, а должен быть приписан тому обстоятельству, что Гогенцоллерны в Бранденбурге и Пруссии основали самостоятельное государство, «бедственное положение» которого — «необходимость хоть как–нибудь существовать» — вынуждало его расширяться.[1271]Равным образом наши классики ни в коей мере не протестанты, если понимать под этим вероучение Реформации.[1272]Полностью, в конце концов, оставить на произвол судьбы протестантское духовенство нельзя, ибо оно не имеет никакого чувства «духовного» — Ницше говорит «священного». Оно есть «теологически окрашенная проекция пассивных политических желаний». Протестантизм посредством отмены целибата и ликвидации сословия священников отнял у сыновей из хороших семей и утонченных душ возможность становиться духовными лицами и служить церкви.[1273]

Главная беда церкви состоит в том, что она восприняла иудейский принцип,[1274]делающий целью религиозной жизни то, что уже было, то есть прошлое, а не то, что происходит вновь, то есть вечно настоящее. Но в прежние времена церковь смягчала это зло «при помощи инстинкта, достойного в своей правильности восхищения», а именно в обряде евхаристии, в котором исторический факт постоянно повторяется вновь. «Евхаристия составляет силу католицизма, ибо лишь благодаря евхаристии христианство (я не говорю: Евангелие) становится религией, а только религия, а не ее суррогат может привлекать к себе сердца человеческие. Вечный человеческий дух не удовлетворяется тем, что уже однажды произошло. Это не религия, а сентиментальность — погружаться в прошлое, а происходящее во времени осознание имманентной жизни вечных форм исчезает в той мере, в какой год от года ослабевающее воспоминание о древних, не обновляющихся фактах превозносится в качестве религии. Поэтому вместо того, чтобы быть жизнью, религия является для нас мнением, предположением, верой, представлением, и прежде чем мы не откажемся от этого ядовитого по своей сути воззрения, улучшение нашего положения будет совершенно невозможным. Мы нуждаемся в присутствии Бога и божественного, а не в прошлом, и поэтому о протестантизме, а при неприятии учения о евхаристии также и о католицизме, поэтому о христианстве для нас более не может быть и речи».[1275]Обе церкви представляют собой искажение Евангелия, а все существующие сейчас религиозные общины, в отличие от государства, отживают свой век: «чем раньше их обрекут на вымирание, тем скорее они вымрут, ибо их жизнь, хотя и в различном роде, есть нечто искусственное, сохраняющееся благодаря вниманию, которое им уделяют, и благодаря противоречиям между ними».[1276]В более поздней работе, датируемой 1878 годом, Лагард проповедовал, что будущее покажет, что все произошедшее в области протестантизма после Реформации, было не развитием христианства, а попыткой построения чего–то нового, «поскольку христианство зиждилось не на законах инерции и энтропии, с одной стороны, и не на освободившихся от давления римской церкви национальных силах германских народов — с другой». Изначальное христианство столь же мало является протестантизмом, сколь и иезуитством. Будущий путь обеих сил ясно очерчен. «Иезуитство должно стремиться превратить церковь, дела которой оно ведет и которая в германской нации теряет свои позиции, из римско–католической в универсально–католическую…

Германские народы, напротив, должны соотнести религию со своей национальностью: ибо протестантизм достиг того, чего он достиг, только благодаря германской природной одаренности, выпавшей на его долю, а отношение к Риму является естественным, поскольку бороться хотят не христиане, а германцы. Всемирная религия в единственном числе и национальные религии во множественном — это программные лозунги обоих противников».[1277]

Историческую критику христианской церкви и ее теологии Лагард дополняет проектом «религии будущего». Содержание движения, призванного создать национальную религию, должно быть двойственным: эта религия будет использовать этические и религиозные воззрения христианства, а именно католической церкви, и вберет в себя «национальное своеобразие немецкого народа». Для того чтобы сделать церковные догматы «доступными для религиозного использования», нужно удалить из них «иудейский яд». От догматов же, растворенных в форме таинства причастия, напротив, отказываться не стоит, ибо в причастии таинственным образом посредством земных вещей священнодействует божественная сила.[1278]Но нужно будет также подумать и о некоем теле таинства причастия, где его можно будет совершать. Это тело, полагает Лагард, построится само собой, если не препятствовать духу в его строительстве. Пока же важно только проложить путь, устранив все возможные препятствия.

С большей — негативной — определенностью он высказывается о «германской природной одаренности», которая должна реализовываться в национальной церкви будущего. По своему существу она антииудейская, но не антихристианская, насколько под учением Христа понимают чистое Евангелие. Но чистый немецкий характер нельзя найти в современных образованных кругах, ибо официальная Германия так же мало является немецкой, как и лелеемая в школах классическая литература, которая, с одной стороны, космополитична, а с другой — определяется греческими и римскими образцами. Немецкими, в противоположность схоластизированному Гегелем образованию, являются немецкая мифология Гримма, независимость духа, любовь к одиночеству и своеобразие индивидов. «Кто знаком с печатью нового германского рейха, тот, если он ее читал, со слезами на глазах узнает, насколько немецким является этот рейх».[1279]Немецким является не понятие «благое», а понятие «подлинное», — но кто в состоянии продраться сквозь толщу культурного материала, чтобы достичь изначального, с той поры как жизнь индивидов все больше определяется служебным положением, а деспотизм прячется под маской свободы?

Германии, которую желает видеть Лагард, «никогда не было», это идеал одновременно и недействительный, и мощный. Чтобы к нему приблизиться, нужно развеять все иллюзии и уйти от «иудейско–кельтских теорем» о Германии. «Если в Германии хотят иметь религию, то, поскольку для существования религии необходимым предварительным условием является честность и правдивость, нужно избавиться от всех чужих лохмотьев, в которые кутается Германия и из–за которого она в большей степени, чем из–за самообмана ее собственной души, становится лгуньей. Палестина и Бельгия, 1518, 1789 и 1848 годы нас решительно не касаются. В конце концов мы достаточно сильны, чтобы держать двери закрытыми для чужаков: выбросим же и то чуждое, что есть в нашем доме. Если это случится, то может начаться настоящая работа».[1280]Но эта работа требует «героизма в эпоху бумажных денег, биржевых спекуляций, партийной прессы, всеобщего образования». И вопрос в том, может ли в 1878 году исполниться то, что должно было бы произойти в… 878!

Лагард обозначает религию будущего как немецкое «благочестие» и наряду с уже существующей теологией требует для нее еще одну, которая как своего рода «проводник» должна учить всеобщей истории религии. «Она даст знание религии в той мере, в какой она преподает историю религий».[1281]Хо, что она должна изобрести, это национальная религия, и она не может быть ни католической, ни протестантской, а исключительно немецкой: «жизнь на ты со Всемогущим Творцом и Спасителем, королевская власть и господство по отношению ко всему, что не принадлежит к роду божественного». «Не гуманными мы должны быть, а чадами Божиими, не либеральными, а свободными, не консервативными, а немецкими, не верующими, а благочестивыми, не христианами, а евангелистами: божественное осязаемо живет в каждом из нас, и мы все едины в одном все увеличивающемся круге».[1282]Эта национальная немецкая религия соответствует «угодной Богу сущности немецкой нации».

Критика Лагарда в его время имела влияние только в узком кругу, но впоследствии она получила свое развитие в религиозных акциях «третьего рейха», которые также хотели перечеркнуть 1000 лет немецкой истории и редуцировать христианство к некоему специфически немецкому «благочестию».