Le patriotisme et l’humanite sont deux vertus incompatibles…

Lettres de la Montagne.[829]

В «Contrat Social»[830]Руссо требует «alienation totale de chaque associe avec tous ses droits a toute la communite», полного отчуждения индивидуума в пользу коллектива, образцом чего для него служит античный полис. Но тот же самый Руссо в «Исповеди», написанной по примеру Августина, на первый план выводит свою собственную личность. Эта характерная для всей европейской культуры противоположность между христианской и античной традициями выражается у Руссо в «или–или» (христианской) «humanite» и (античного) «patriotisme», в характерном для современных буржуа противоречии между «hommе» и «citoyen».

Хотя и первый и второй «Discours»[831](1750 и 1754) представляют собой критику современной цивилизации, по своей позитивной цели они полностью противоположны друг другу. Первое сочинение набрасывает картину полного и цельного гражданства по образцу спартанского или римского патриотизма; вторая — картину золотого века по аналогии с христианским мифом о рае. Одна прославляет истинного citoyen, другая — изначального homme, но обе суть прообразы некоей внегражданской человечности. Первую попытку разрешения этой антиномии содержит «Discours sur I’Economie».[832]Но здесь права человека еще не тождественны долгу гражданина. Возможность их согласования составляет проблему «Соп–trat Social» и «Эмиля» (1762). Для достижения этого согласования собственная воля всех отдельных людей (volonte de tous) должна была бы стать тождественной общей воле целого (volonte generale), которая является не чем иным, как лишь волей большинства. Но одновременно и «volonte generale» должна стать тождественной «concience divine», религиозной совести отдельного человека. В конечном счете приверженность политического коллектива христианской религии и единство патриотизма с гуманностью должно гарантироваться некоей «religion civile».[833][834]

Острота, с которой Руссо с самого начала антиномически развивал эту проблему, вынуждает его искать решение там, где возникает проблема: в отношении государства и религии. В «Contrat Social»[835]он пишет следующее: первоначально всякое господство обосновывает себя при помощи религии, а каждая определенная религия, со своей стороны, ограничена государством, в пределах которого живет ее культ. Судьба государства неразрывно связана с судьбой его богов. Это отношение согласованности изменилось вместе с приходом в античный мир христианства. Оно оторвало религию от политики и возвестило о том, что царство небесное выше любой земной власти. А с того времени как христианство в облике римско–католической церкви само политизировалось, Европа живет в условиях раскола церкви и государства, императора и папства. Человек, принадлежащий христианской церкви не может целиком и полностью быть гражданином государства, ибо его религиозная совесть вступает в противоречие с гражданской. В соответствии с этим Руссо различает два вида религии: во–первых, религию «человека», которая не имеет национальных ограничений и особенного культа и соответствует вероисповеданию Эмиля, и, во–вторых, национальные, политеистические государственные религии. Как компромисс между ними он расценивает католическую церковь, тогда как религия человека должна быть истинным протестантизмом. Отношение государства к религии определяется ее полезностью, а человека — ее истиной. Результат: универсальная религия человека истинна, но бесполезна; партикулярные языческие религии государства полезны, но неистинны. Это противоречие Руссо пытается разрешить в religion civile. Она не является ни христианской религией Откровения в догматическом смысле, ни языческой религией государства, а религией человека–гражданина или гражданского человека. Однако и здесь это объединение удается Руссо только на первый взгляд. В одном случае он выступает за религию человечества, для которой не имеют значения любые качества тех или иных народов, а в другом — за исключительно национальное воспитание и национальную религию. Religion civile, которая должна объединить достоинства и того и другого, остается не более чем некой профаммой и компромиссом. И когда Руссо из–за своего отношения к христианству подвергся нападкам и был вынужден защищать свою позицию в «Lettres de la Montagne», он неизбежно должен был потерпеть неудачу: «Ее patriotisme et Thumanitd sont deux vertues incompatibles dans energie et surtout chez un peuple entier».[836]Тот, кто хочет одновременно и того и другого, не достигнет ни того, ни другого. Равным образом он в конечном счете сомневается в возможности conformite[837]между volonte generale[838]и общественной властью. Он сравнивает решение этого вопроса с квадратурой круга и характеризует его как abnne de la politique dans la constitution de l'etat.[839]

В своих проектах конституций для Корсики и Польши Руссо вновь обращается к идее полностью античного гражданства, при котором полис есть все, а отдельный человек — ничто. Этим молодым окраинным народам он рекомендует не contrat social[840]и не religion civile,[841]а гражданство в античном смысле. Но когда он заговаривает о больших старых европейских государствах, это сопровождается чувством разочарования, и исходный вопрос «Эмиля»: как можно из современного буржуа вновь сделать нечто настоящее и цельное? — остается неразрешенным. В то время как в проекте конституции для Польши он выражал свою тоску по цельному человечеству, сам он погружался в бездны своего частного существования, чтобы в конце концов закончить отчаянными «Reveries d’un Promeneur Solitaire».[842]

Уже через одиннадцать лет после смерти Руссо появляется такая школа его последователей, какой не было ни у какого другого литератора: Французская революция, которую он предвидел, но содействовать которой не желал. Ибо его сочинения дали другим мужество для того, чего он сам страшился. Его собственные истины казались ему роковыми, ибо старания засыпать источники зла и вернуть людей к изначальному равенству напрасны, если их сердца раз и навсегда развращены. Он пишет королю Польши: «Более не существует лекарства, кроме великого переворота, который был бы примерно так же страшен, как и то зло, которое он мог бы одолеть, и при котором было бы наказуемо желать его прихода». А в «Эмиле» говорится: «Вы полагаетесь на современный порядок общества, не задумываясь о том, что этот порядок подвержен неизбежным революциям… Мы приближаемся к некоему критическому состоянию и столетию революций. Мне представляется невозможным, чтобы великие монархии Европы просуществовали еще в течение долгого времени». Однако это опасение не смогло помешать тому, чтобы в том же доме, в котором ранее жил Руссо, Робеспьер подготовил свою великую речь, в которой он провозгласил описанную в «Эмиле» религию гражданской гуманности национальной религией. А Марат уже в 1788 году разъяснял в парижском публичном саду «Contrat social», который затем стал библией Конвента. «C’est la faute h Rousseau»,[843]— сказал о Французской революции Наполеон, который хотел покончить с этой бездной.[844]

Непосредственно предшествовало революции полемическое сочинение Сьейеса с вызывающим заглавием: «Qu’est–ce que le tiers etat?»[845](1789). Выражение «третье сословие» уже указывает на проблемы возникшего из него общества: этому цифровому обозначению недостает какого–либо самостоятельного содержания по сравнению с обоими первыми сословиями — дворянством и духовенством. Прежде всего оно является отрицанием привилегированных сословий феодальной системы. Поэтому один критический современник Сьейеса определил это сословие как «нацию минус дворянство и духовенство!». Положительной целью отрицания всей прежней традиции было создание такой конституции, которая основывалась бы на общей и суверенной воле равноправных граждан. Но в отличие от Руссо Сьейес хотел не абсолютной, а представительной демократии с принципом приоритета большинства и одним–единственным законодательным собранием представителей народа. «Volontd generale» становится у него «volontd commune».[846]Тем самым массе среднего сословия, к которому принадлежал и Сьейес, впервые присуждается вся политическая власть.

Его сочинение начинается с трех вопросов, на которые он дает три коротких ответа: 1. Что такое третье сословие? — Все! 2. Чем оно до сих пор было? — Ниче.м! 3. Чего оно требует? — Стать чем–то! — Сразу после этого обсуждаются революционные средства, которые нужно использовать, чтобы из этого «ничем» стать «всем». Право на это у третьего сословия есть, потому что оно выполняет всю «полезную работу», в то время как дворянство и духовенство представляют собой бесполезных потребителей его труда. Его деятельность охватывает труд крестьян, переработку сырья ремесленниками, опосредующий потребности и потребление труд торговцев и более образованного слоя общества (учителей, служащих, адвокатов и т. д.). Оно уже есть некая «целая нация», причем Сьейес под словом lа nation понимает то же самое, что Руссо называл lа peuple.[847]Общность людей, объединенных в третьем сословии, основывается на общности их «интересов», которые составляют основу также и их равных политических прав. Этим характеризуется экономический характер гражданского общества, который, начиная с этого момента, — у Штейна, Гегеля и Маркса — и до настоящего времени определяет его понятие.

В том же году появилась «Declaration des droits de rhomme et du citoyen».[848]До сих пор она является фундаментом всех демократических государств. Уже в заглавии вновь бросается в глаза различие между liomme и citoyen. Оно свидетельствует о том, что человек понимается в отрыве от своих гражданских отношений, и о том, что речь в меньшей степени идет о долге гражданина, чем о правах человека в его отношениях с государством. Провозглашение прав человека, таким образом, намного либеральнее, чем contrat social, который требует полного отчуждения всех прав человека в пользу коллектива. Образцом для установления прав человека на свободу и равенство — как доказал Г. Еллинек[849]— является христианская идея, что все люди как творения Бога рождены равными и что как образ и подобие Божие никто не имеет больших прав по отношению к равным себе. Французская революция — отдаленное следствие Реформации и ее борьбы за свободу вероисповедания. Civitas Dei[850]на земле становится общественным договором, христианство — религией гуманности, христианская тварь — естественным человеком, свобода каждого христианина — гражданской свободой в государстве, а религиозная совесть — «libre communication des pensees et des opinion».[851]Вследствие этого христианского происхождения уже первый принцип («Les hommes naissent et demeurent libres et egaux en droits»[852]) совершенно несоединим с языческим учением о государстве, которое предполагает, что рабы и свободные являются таковыми «от природы». А с другой стороны, для осуществления своих притязаний на возможность формировать человека тотальное государство одновременно с правами человека должно теперь последовательно одолеть также и христианство, ибо оно представляет собой определенное препятствие для отождествления homme и citoyen. Но уже в результате наполеоновской диктатуры от права на свободу и равенство осталось фактически только установленное законом равенство, а гражданское общество очень скоро обнаружило новое неравенство между третьим и четвертым сословием.