Кьеркегор поставил под вопрос понятие труда одновременно с Марксом, но таким образом, чтобы его дискуссионный характер оставался в рамках буржуазнохристианской этики. Он рассматривает труд во взаимосвязи со становлением «личности», однако этот индивидуализм самосознания не следует понимать превратно. Ибо, хотя каждый как отдельный человек и заключает свою теологию в себе самом, но, однако, индивидуум нельзя оторвать от его отношения к жизни общества таким образом, словно он должен и может быть «в абстрактном смысле» самодостаточным. Напротив, его самость абсолютно конкретна, и поэтому она, продвигаясь к себе самой, не может отрицательно относиться к окружающему миру. Она движется «прочь от себя самой, сквозь мир обратно к самой же себе».[988]Христианская действительность этого по–гегелевски определенного движения овнешнения и овнутрения состоит в том, что оно есть «дело свободы», благодаря которой индивидуум стоит над отношениями, например брака и труда, в которых он все же пребывает. Но в качестве конкретного индивида каждый человек должен прежде всего есть и пить, одеваться и где–то жить, или, говоря иными словами, «существовать». Но для существования каждый год требуется очень и очень много денег, этого «nervus rerum gerendarum».[989]«Деньги являются и останутся в будущем абсолютным условием жизни», — аргументирует эстетик, обращаясь к «этику». Однако последний не довольствуется этим; ибо, предположим, что у человека нет ни ренты, ни капитала, и даже едва ли есть шляпа — что тогда? Эстетик подергивает плечами и говорит: «разумеется, а как же иначе; тут, в конечном счете, ничего не остается, как только работать». Но какой смысл заключается в том, чтобы давать жизнь творению, предназначенному к господству над миром, если оно должно надрываться, трудясь ради хлеба насущного? «Означает ли это обращаться с человеком как с человеком?» Живут ли люди только для того, чтобы обеспечить себя скудными средствами существования и затем улучшать их и так продолжать, чтобы, наконец, умереть — незадолго до того, как они получат достаточные средства к существованию? «Это размышление можно довести до доказательства бессмертия человека. А именно так: назначение каждого человека — добиваться полного достатка; если он умрет раньше, то его предназначение не исполнено и, следовательно, оно должно (это каждому говорит его предчувствие) быть достигнуто в каком–то ином мире; если же он, напротив, достиг полного достатка, а следовательно, исполнил свое предназначение, то его предназначение ведь не может заключаться в том, чтобы умереть и остаться без своих достаточных средств к существованию, напротив, оно должно состоять в том, чтобы он ими в достаточной мере воспользовался: ergo человек бессмертен. Это доказательство можно было бы назвать популярным, или доказательством, исходящим из дохода и достатка».[990]

В противоположность этой иронии эстетика этик полагает так: труд — это долг человека, и в качестве такового он является не просто бременем, но несет этическую нагрузку. Он не является ни тягостным принуждением, ни заслугой и удовольствием, он не является также и доказательством несовершенства человеческого существования, а представляет собой присущий человеку род совершенства по сравнению с животными и растениями, которые не должны и не могут трудиться. «Чем ниже жизнь человека, тем меньше необходимость трудиться; чем она выше, тем больше эта необходимость ощущается. Долг трудиться ради жизни выражает нечто всеобще человеческое — также и в том смысле, что он есть манифестация свободы. Благодаря труду человек освобождается; благодаря труду он становится господином природы; посредством труда он показывает, что он больше природы».[991]Прекраснее, чем вид, цветущих в поле лилий,[992]зрелище мужа, который собственным трудом удовлетворяет свои потребности и именно добывая пропитание доказывает свое человеческое достоинство. «Что придает этой борьбе столь высокую педагогическую ценность, так это то, что за победу не светит не только малой, но, собственно, никакой награды: ведь здесь борются только за возможность продолжать борьбу. Чем больше и чем нагляднее вознаграждение для борца, тем более вероятно, что он станет жертвой всех тех двусмысленных страстей, которые живут в человеке; честолюбие, тщеславие, гордость — это мотивы чудовищной силы, которые могут далеко завести человека. Тот, кто борется, заботясь о хлебе насущном, скоро замечает, что эти страсти оставляют его в покое… сколь сильно должен раздражать его заработок, при помощи которого он со всеми возможными усилиями получает только непосредственно необходимое, для того чтобы иметь возможность трудиться и дальше? Следовательно, если в его распоряжении нет никаких иных сил, то он пропал. Посмотри, забота о хлебе насущном потому образовывает и облагораживает человека, что она не оставляет ему возможности заблуждаться относительно самого себя. Если он в этой борьбе не видит ничего более высокого, то необходимость бороться за то, чтобы иметь возможность есть свой хлеб, добытый в поте лица своего, — действительно жалкое и убогое дело. Но потому эта борьба заставляет человека видеть в ней также и нечто иное. Тот, кто не хочет унижать себя ею, должен видеть в ней борьбу за честь, которая приносит тем больше чести, чем меньшей является награда за нее. Таким образом, борьба за средства своего существования, означает, собственно, борьбу за самого себя».[993]Следовательно, не только жизненная необходимость вынуждает человека трудиться. А человек занимается необходимым трудом, ибо, будучи человеком, он хочет трудиться. Поэтому он ищет для своего труда «более благородное наименование», которое определяет отношение труда к его жизни и жизни других людей и в то же время характеризует труд как достоинство и радость человека.

Понимаемый и осуществляемый таким образом труд, который кормит человека, имеет для личности еще одно, более глубокое значение: он составляет призвание человека, исполнение которого дает удовлетворение и благодаря которому человек обретает подлинное отношение к своим ближним. Общий для всех людей труд и его общечеловеческий смысл позволяет исчезнуть различиям между тем или иным талантом, ибо как самый великий, так и самый незначительный человек может на деле проявить преданность своему призванию. Профессиональный труд упорядочивает, приводит в норму жизнь человека, он не дает ему эмансипироваться от всеобщего и освобождает его от усилий определяться все время заново, как это происходит с тем, кто лишен профессии. Регулярно трудящийся человек не обязан обладать каким–нибудь особым талантом, чтобы совершить что–либо в мире. Каждый может делать свое дело и ценится постольку, поскольку «все люди добиваются, в сущности, равного».[994]Следовательно, тот, кто и душевно, и духовно живет своим трудом, очень далек от эстетического подхода, который «не хочет впрягать Пегаса в ярмо», а хотел бы, развивая какой–то особенный талант, возвысить труд до уровня удовольствия. Эстетик, который в труде видит только тривиальную судьбу массы, слеп в отношении его смысла, состоящего в формировании человека.

Кьеркегор, живший на унаследованное состояние, отдавал себе ясный отчет в обусловленной этим исключительности своего существования. «Тебе, конечно, не нужно жаловаться, так как тебе не нужно работать ради средств к своему существованию; я также не хочу советовать тебе отказаться от своего состояния, чтобы впасть в эту необходимость: всякое экспериментирование — это чистая глупость и ни к чему не приведет. Однако в другом смысле, по моему мнению, ты вынужден еще только добыть себе условия для жизни. Для того чтобы иметь возможность жить, ты должен стать господином своей врожденной меланхолии. Поэтому я должен и к тебе обратить слова одного древнего мужа: тебя когда–то привели в школу, в которой ты должен учиться, чтобы затем работать всю свою жизнь».[995]Сколь мало человек способен жить, только добывая деньги, столь же мало можно существовать и одной лишь меланхолией, а Кьеркегор с его «искусством существования» очень хорошо знал, что внутренний мир его меланхолического «духовного существования» был связан с чем–то столь поверхностным, как деньги: «То, что существуют издатели, что существуют люди, вся жизнь которых, по существу, выражает тот факт, что книги являются товаром, а автор — продавцом, есть нечто совершенно безнравственное. Поскольку в духовные отношения (такие, как быть автором) вмешивается денежный фактор, состоящий в том, что автор… получает гонорар и т. д., постольку тот, кто конституирует духовные отношения, должен сам существенным образом конституировать и денежные отношения, должен сам брать на себя и денежные вопросы; и хотя он это делает ни в коем случае не ради вероятных больших денежных выгод… все же тем самым в этом присутствует нечто постыдное. Если же денежные отношения конституируются таким образом, что они являются источником дохода совершенно другого человека, то эта ситуация легко порождает наглость… Наглость заключается в том, чтобы абсолютно всю духовную продукцию совершенно безоговорочно рассматривать как товар. Таким образом, посредством денег публика вновь получает власть над издателем, издатель посредством денежных отношений — над автором,..».[996]Благодаря этому пониманию взаимосвязи духа и денег Кьеркегор смог высказать о себе самом замечание сколь серьезное, столь и парадоксальное: «В том, что я стал писателем, виноваты главным образом моя меланхолия и мои деньги».[997]Его врожденная меланхолия обособила его, погрузила внутрь себя и вплотную привела его к религиозному сознанию — но его деньги обеспечили ему возможность существования в качестве частного лица, живущего на проценты с капитала.[998]Незадолго до своей смерти он уяснил себе примечательное соответствие, которое имело место между потребностями его духовного существования и его материальными средствами, ведь за несколько месяцев до того, как он упал на улице и умер, он забрал из банка последнюю часть своего беспроцентно депонированного состояния.[999]Таким образом даже этот антипод Маркса подтверждает его понимание связи капитала и труда с целостностью человеческого существования.