В размышлениях Ницше по поводу места труда в жизни человека он уже не представляет собой мироформирующей и образующей человека силы, а воспринимается лишь как суета и бремя. Но если существенной характеристикой труда является тяжесть, и он, несмотря на волю к исполнению, не имеет цели в себе самом, то человек освобождается от бремени и серьезности труда, устремляясь к легкому удовольствию, как только он получает возможность более не трудиться. В бегстве от труда к удовольствию человек труда настроен на отдых; суетность труда и поиск удовольствия суть две стороны одного и того же положения вещей. Ницше, напротив, защищает созерцание, которое не торопится и наслаждается досугом. «Какая–то… свойственная индейской крови дикость обнаруживается в способе, каковым американцы домогаются золота; и их лихорадочный темп работы — сущий порок Нового Света — начинает уже заражать дикостью старую Европу и распространять по ней диковинную бездуховность. Нынче уже стыдятся покоя; длительное раздумье вызывает почти угрызения совести. Думают с часами в руке, подобно тому как обедают с глазами, вперенными в биржевой лист, — живут как кто–то, постоянно могущий «упустить нечто».

«Лучше делать что–нибудь, чем ничего не делать» — и этот принцип оказывается петлей, накинутой на всякое образование и на всякий более развитый вкус. И поскольку в этой рабочей спешке явным образом исчезают все формы, то исчезает также и само чувство формы… нет уже больше ни времени, ни силы на церемонии, на вкрадчивые любезности, на всяческий esprit[1000]развлечений и вообще всяческий otium.[1001]Ибо жизнь в охоте за прибылью вечно принуждает к тому, чтобы на износ растрачивать ум в постоянном притворстве, коварных хитростях или опережении: доподлинной добродетелью оказывается теперь умение сделать что–либо в более короткий срок, чем это удается другому. И, таким образом, лишь редкие часы отведены дозволенной честности, но к этому времени уже устают и хотят не только «расслабиться», но и растянуться вдосталь и самым пошлым образом. Под стать этой склонности пишут нынче и письма; их стиль и дух всегда будут «знамением времени». Если еще находят удовольствие в обществе и искусствах, то это схоже с удовольствием, надумывают себе заработавшиеся рабы. О, уж эта невзыскательность «радости» у наших образованных и необразованных! Работа все больше и больше перетягивает на свою сторону всю чистую совесть: склонность к радости называется уже «потребностью в отдыхе» и начинает стыдиться самой себя. «Мы в долгу перед нашим здоровьем» — так говорят в случае, если оказываются застигнутыми на каком–нибудь пикнике. Да, в скором времени могло бы даже дойти до того, что склонности к vita contemplativa[1002]…поддавались бы не иначе, как презирая себя и с нечистой совестью».[1003][1004]Склонность к созерцанию коренится как в античном, так и в христианском этосе. В античности считалось достойным человека и благородным предаваться праздности, и пока ценность жизни определялась церковью, vita contemplativa была обоснована в приоритете, каковым обладали медитация и молитва перед всяким мирским делом. Лишь неутомимо деятельное трудолюбие современного мира разрушило субординацию между otium и labor[1005]и между христианской сосредоточенностью и земными поступками до такой степени, что воскресенье стало днем скуки, ибо в этот день ничего нельзя делать. Современное «покупающее время» и «глупо–гордое» трудолюбие больше, чем все прочее, воспитывало неверие и разлагало христианскую жизнь. «Среди тех, например, которые нынче в Германии живут в стороне от религии, я встречаю людей… самых разнообразных сортов, но прежде всего множество таких, у которых трудолюбие из поколения в поколение уничтожило религиозные инстинкты, — так что они уже совершенно не знают, на что нужны религии, и только с каким–то тупым удивлением… регистрируют их наличность в мире. Они и так уже чувствуют себя изрядно обремененными… и собственными делами, и собственными удовольствиями, не говоря уже об «отечестве» и газетах…».[1006][1007]Но то же самое, что относится к тем, кто сильно занят, можно сказать и об ученых,[1008]ибо и научное исследование стало звеном в движении неутомимого труда.

Труд утратил характер проклятия с того момента, как буржуазно–христианский мир — используя название очень популярной антологии Карлейля — «трудится», чтобы «не отчаяться», и говорит о «благословенности труда». «Когда я слышу восхваления труда или речи о «благословенности труда», я вижу в этом ту же самую заднюю мысль, как и в хвале общественно–полезным безличным деяниям: страх перед всякой индивидуальностью. В сущности теперь чувствуют, что такой труд — это лучшая полиция, что он каждого держит в узде и в состоянии существенно помешать развитию разума, желаний и стремлению к независимости».[1009]

Классическим апологетом труда в 90–е годы был Э. Золя, провозглашавший в речи, обращенной к молодежи: «У меня была только одна вера, одна сила: труд. Меня поддерживал только тот гигантский труд, который я сам себе предписал… Труд, о котором я вам говорю, это регулярный труд, некий урок, обязанность, которую я на себя возложил, чтобы в своей работе ежедневно, хотя бы даже и на один шаг, продвигаться вперед… Труд! Помните, господа, что он составляет единственный закон мира. У жизни нет никакой другой цели, никакого иного основания существования, мы все появляемся только для того, чтобы принять свое участие в труде и затем исчезнуть». Только редкие умы, такие как Ницше и Толстой, заметили ложный пафос и скрытый нигилизм, характерный для этой оценки труда.[1010]

Однако возвысившийся в XIX веке до самоцели труд ни в коей мере не характеризует только «индустриальное общество буржуазной эпохи», но, право, в еще большей степени он характеризует и «народ» тотального государства, которое указало труду, что он является мнимой целью, в то время как в действительности целью может быть только война. Немецкий «Рабочий фронт» (Arbeitsfront), который при помощи организации «Сила через радость» (Kraft durch Freude) даже и свободное время использовал для целей трудящихся, создал такую организацию всего труда в целом, с которой можно сравнить только организацию армии. Политической целью этого рабочего «фронта» было создание тотальной армии посредством полнейшей милитаризации жизни. Но и этот путь развития предвидел автор «Воли к власти»: «Из будущего рабочего: рабочие должны были бы учиться чувствовать, как солдаты: гонорар, содержание, но не заработная плата».[1011]Но поскольку Ницше понимал «дрессуру» масс только как средство для более высокой цели, он мог и в отношении «рабства современности» задать следующий вопрос: «Где те, для кого они работают»?