В преддверии Великого поста

Есть духовное чувство различия времен церковных. Словно разным воздухом дышим мы в будни, или воскресенья, или в дни великих праздников. И совершенно исключительным в нашей жизни является время Великого поста, светлое и покаянное, радостное и трудное. Торжественная серьезность и особая легкость входит в душу, когда она отдается покаянию. Она поднимается тогда над уровнем обыденности и дышит разреженным, бодрящим воздухом горных вершин. Великий пост дает чувство ответственности за свою жизнь, видение себя пред Богом в свете вечности, вместе с острым чувством сознания грехов, как бы страшного суда над самим собой. Светом Великого поста проницаются сумерки нашей души. Радость ведения духовного родит «печаль яже по Бозе», зовет к труду покаяния, изнурительному и тяжкому, но и целительному и спасительному. Не напрасно в самый канун Великого поста, в неделю сыропустную, вспоминается изгнание прародителей из рая. Это чувство потерянного рая сопровождает дни Великого поста. Мы помним рай в чистоте золотого детства, как изначальную стихию нашей души, и, не зная его, мы тоскуем о нем. Из противоречий соткана душа в состоянии ее падения, и это чувство обостряется до боли, когда она углубляется в себя. И эта острота противоречий есть жгучая сила покаяния. Оно есть в кающемся себя — отрицание в данном своем состоянии, и, однако же, оно неразрывно связано с памятью о райской чистоте в первозданности. Оно есть страдание блудного сына в омраченности грехом, и однако и в нем хранит он память отчего дома, печать своего богосыновства.

В дни Великого поста Церковь облекается в темные ризы и как бы возвращается в Ветхий Завет. Непрестанно повторяются в ней молитвенные слова покаяния. И однако мы вступаем в Великий пост через обряд прощения под пение пасхальных гимнов, и тьма греховная прорезывается в нас светом Христова Воскресения. Все духовное устремление Великого поста определяется этой его связью с грядущей Пасхой. Вообще о каждом из времен церковных следует сказать, что оно определяется не только по себе, но и по всей связи своей с другими временами, и было бы неверностью, если бы мы воспринимали его вне этой связи, как единственное и самодовлеющее. И особенно важно это знать относительно Великого поста, как особого образа нашего самосознания в покаянии. В его напряженности, во всем ужасе и отвращении перед своей греховностью, мы ощущаем в себе силу зла, власть небытия, глубину ничтожества. И чем острее в нас это чувство, тем более слепнем мы в обступающем мраке. Природа покаяния связана не только с бременем греха, которое всегда невыносимо, но и с острым сознанием недолжности его, с болью от противоречия, нас раздирающего. Покаяние в глубине своей подобно смерти, которая страшна и беспощадна, неотразима и убийственна. Как мрачною тенью, сопровождается оно бледным спутником уныния и отчаяния, от каковых нарочито остерегает Церковь в дни покаяния, когда душа как бы замыкается в темницу греха (см. Иоанн Лествичник) и в ней задыхается в печали и в ужасе. Дух уныния Лукаво нашептывает человеку, что весь он принадлежит греху и ничтожеству, вместе со всем миром. Взяв повод от греха и покаяния, клеветник (диавол) оклеветывает и мир, и человека. И во имя покаяния эта клевета порой принимается за всю силу и истину христианства, которое как будто все исчерпывается и ограничивается особой природой Великого поста.

Однако, что есть истинное покаяние, что оно собою предполагает и в себя включает? Оно есть, прежде всего, различие, ведение грани добра и зла, тьмы и света: «и свет во тьме светит» (Ио. 1,5). Чернота тьмы без света невидима и неощутима. Чтобы каяться во зле, надо видеть добро и, мало того, любить его, чувствовать его силу, верить в него. Истинное покаяние родится от духовной силы, а не слабости. Оно менее всего есть слезливое и трусливое себялюбие, корыстное чувство раба, боящегося бича своего господина. Оно родится из любви человека к Богу и к человеку, к себе самому, как Образу Божию. Если покаяние и связано с чувством смерти, то лишь в том смысле, что память смертная есть непрестанная поверка образа временности пред лицом вечности, но не отрицание ее значения. Нельзя духовно бежать от смерти, стараясь забыть о ней, но и нельзя жить во имя смерти, ибо это есть хула на жизнь. И смерть может и должна быть радостна, подобно весне духовной Великого поста, ибо и она есть жизнь. Христос соединил жизнь и смерть во Своем воплощении, поправ смертию смерть.

Много зла принесла и приносит эта проповедь о тьме без света, о покаянии без надежды, о ничтожестве твари без ее вечной пребываемости… И для этого не–христианского умонастроения берется предлог и от Великого поста. Но пусть умолкнут эти клеветники жизни, ибо Великий пост есть и благовестие Пасхи, и печаль его — есть только путь к радости Воскресения, и зовется он пост «светоносный» и «светлый». И не один призыв к покаянию содержит в себе проповедь Великого поста, но и то благовестие, из которого родится и самое покаяние. Оно — о Богосыновстве человека, носящего образ Божий. Оно — о Богочеловечестве, в котором Бог навеки соединил Себя с человеком и с миром. Об этом говорит нам не только светлое торжество божественной евхаристии, общего причащения, к которому ведет нас Великий пост в «говении», и не только невечерние светы дней воскресных, но нарочитые ознаменования этих дней, которыми пронизана долгая ночь Великого поста. Эти ознаменования именно свидетельствуют о той первозданной природе человека с изначальной его близостью к Богу, которая нарушена, но не разрушена грехом. И именно эти светлые ознаменования дают нам то, что нужно для полноты покаянного чувства. Они дают для него ту внутреннюю опору, вне которой оно теряет свой подлинный смысл. Вслушаемся в этот язык священных символов.

Первое воскресение Великого поста, «неделя Православия», посвящена торжеству иконопочитания, празднуемому, конечно, не только как историческое воспоминание, но и в его догматическом значении. Признание изобразимости Христа на иконе свидетельствует, что Богочеловек Иисус, соединяя в Себе две природы, божескую и человеческую, имеет один нераздельный образ, притом не просто лишь человеческий, но и богочеловеческий. Это значит, что образ Божий есть Первообраз для человека, и человек в себе имеет образ Божий: «есмь неизреченные Твоея славы, аще и язвы ношу прегрешения». В дни покаяния, когда человек как бы теряет веру в себя самого, ему одновременно напоминается, что образ Божий в нем есть основа его существования, неистребимая грехом. Покаянием она призывается явить в себе этот сущий в нем первообраз. Природа человека не есть пустота и ничтожество, но таит в себе основу богосыновства. И такова должна быть внутренняя основа его покаяния.

Второе воскресение, посвященное памяти св. Григория Паламы, есть догматическое свидетельство Церкви об обожении человека Божественною благодатию. Является ли то благодатное осияние, которое подавалось подвижникам на путях их «умного делания», непрестанной молитвы, истинным явлением Божества и человек подлинно может стать достоин приятия Божественного света? Это снова говорит о богопричастности, как той цели, которая ведет кающегося грешника на путях покаяния.

Наконец, третье воскресение Великого поста, крестопоклонное, есть торжество нашего искупления. Кресту мы поклоняемся как орудию нашего спасения, вместе с тем соединяя это поклонение и с созерцанием Христова воскресения. Как горькие воды Мерры услаждаются древом, брошенным в них по повелению Божию Моисеем, так и созерцанием креста Христова услаждается горечь покаянного подвига. Но символ креста говорит нам еще и о горнем: он «носит Троицы триипостасныя образ». В нем знаменуется тайна взаимоипостасной любви в Св. Троице, которая есть жертвенное самоотречение или самоистощание каждой из Ипостасей, но вместе и жизнь ее в других: «троица в единице и единица в троице». И Бог, Любовь крестная, сотворил человека по Своему образу, начертав в нем образ креста. И этот образ крестной любви Бога к человеку начертывается и в качестве ответной любви человека к Богу. Какое иное знамение может более возвеличить человека? Но как бы для того, чтобы уравновесить в душе человека эти радостные знамения зовом к покаянию, в четвертое и пятое воскресение Великого поста Церковь ставит пред нашим духовным взором суровые и величественные образы подвижников и проповедников покаяния, прошедших его путем к предуказанной человеку славе: св. Иоанна Лествичника и св. Марии Египетской. Однако и это не есть еще последнее слово Великого поста, обращенное к человеческой душе. Он завершается прославлением Богоматери (акафист») и Лазаревым воскресением, уже соединяющим Великий пост со Страстной Седмицей. Имя пресвятой Богородицы начертывается и праздником Благовещения, который обычно приходится на время Великого поста. Церковь ставит пред нашим созерцанием высоту и святость пресв. Богородицы. Но Она, благодатный сосуд Духа Святого, Матерь Божия, давшая человечество Богочеловеку, есть и Матерь человеческого рода. Она принадлежит ему, как его отпрыск, его слава и святость. Она свидетельствует Собой, как много дано человеку Богом, к чему он призван Им, куда ведет его восхождение на путях Богочеловечества. Кающегося грешника Церковь снова и снова уверяет и в его богосыновстве, и в его славе.

В такой осиянности проходится тягостный путь покаяния. Это есть путь веры — веры в Бога, в Его милосердие кающимся, и веры в человека, которому присуще богосыновство. И чем сильнее переживается первое, тем жизненнее ощущается второе. Посему покаяние не есть саморасслабление человека, его отречение от своих человеческих сил и призвания, но есть его укрепление в истинной человечности. К жизни, к деланию во имя Божие, к любви к человеку и к Божьему миру возвращается он с горных вершин, где дышал он хладным и чистым воздухом покаяния, к светлым подвигам и вдохновениям.