В неделю Антипасхи (в неделю о Фоме)

Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ…

Небеса убо достойно да веселятся, земля же да радуется, да празднует же мир, видимый весь и невидимый: Христос бо воста, веселие вечное.

Как выразить нам радость пасхальную? Какое слово достойно и сильно, чтобы явить ее исступленность, исхождение из собственного нашего естества? Язык бессловесен и слово немотствует, радость же поет и струится в мире и в нас самих. Она свидетельствует о совершившемся воскресении Христовом и о жизни будущего века как о некой самоочевидности: «От смерти бо к жизни, и от земли к небеси, Христос Бог нас приведе… Смерти празднуем умерщвление, адово разрушение, иного жития вечного начало… Яко воистину священная и всепразднственная сия спасительная нощь и светозарная, светоносного дне восстания сущи провозвестница… Приидите, нового винограда рождения, божественного веселия… Царствия Христова приобщимся…»

С захватывающим дыханием, в потоке речи стремимся поведать мы о совершившемся чуде воскресения. Это чудо впервые и с единственною, неповторяющеюся силою потрясает нас в Христову ночь, когда мы внемлем вести воскресения от ангелов и человеков. Она берет нас во власть свою и уводит из здешнего мира, делает нас иными себя самих, как бы уже совоскресшими Христу и живущими жизнью воскресения. И нам хочется утвердиться в этом новом мире и на этой высоте, остаться навсегда в исступленности, восходя выше и выше, трепеща сильнее и горячее… Однако далее мы уже лишь повторяем это самосвидетельство, ото дня ко дню, и от часа к часу, уповая, что оно в нас сохраняет и утверждает свою силу…

Благодать праздника еще дает нам эту радость, которая светится в храме и в сердцах наших, когда мы внемлем пению гимнов пасхальных и ответствуем на их призывные возгласы «Христос воскресе» своим «воистину воскресе». Однако повторения скоро теряют свою первую, непосредственную силу. Душа не возлетает в иной мир, но остается на земле. Праздников праздник становится лишь одним из праздников, даже будучи и первым из них. Радость в нас ослабевает и как бы затихает. И так приближается день, когда в храме уже затворяются отверстые Царские Врата, и для нас закрывается небо, хотя и продолжаются еще дни Пятидесятницы. По окончании же их наша жизнь возвращается в обычное русло, впредь до нового пасхального взлета…

Христианская Церковь родилась в радости воскресения, в явлении Воскресшего ангелам и человекам. Апостолы свидетельствовали о воскресении Христовом: «Бог воскресил Его, расторгнув узы смерти, потому что ей невозможно было удержать Его» (Деян. 2,24). Воскресший же являлся здесь на земле многим, доколе не вознесся в небеса и не скрылся от земли, чтобы там, в небесах, «умолить» Отца послать нам «Другого Утешителя» (Ио. 14,16), Который пребудет с нами вовек, научит всему и напомнит все». И другое еще обетование дает Господь: «Я иду приготовить место вам, и когда пойду и приготовлю место, приду опять и возьму вас к Себе» (Ио. 14,2–3). Об этом новом, втором пришествии во славе, как Царя, Судии и Воскресителя мертвых, многократно обетовал Господь. Это обетование глубоко залегло в сердца христиан. В ночь пасхальную отзываются они на весть «Христос воскресе!» своим «воистину воскресе!», а в пасхальную седмицу, в первохристианстве, ответною молитвой Церкви Христовой было: «Ей, гряди, Господи Иисусе!» (Отк.22,20). Этой молитвой молились первые христиане, ею они вдохновлялись, она давала силу мученичества и исповедничества, как и радость пасхальную. Многократно повторялись пророческие слова Откровения, что «время близко» (Откр. 1,3; 22,10), и преходит образ века сего, приближается конец его, обновление и преображение. Пришествие Христово мнилось им не страшным, но радостным, какова ныне радость пасхальная. Но как угасает в нас эта последняя, так затихла и как бы позабыта теперь и эта молитва «Ей, гряди!», та которая должна стать первою молитвой, наряду с молитвой к «Другому Утешителю» Духу Святому: «Прииди и вселися в ны!»

И ныне, когда поет душа «Христос воскресе из мертвых», остается ли в ней место еще для другой молитвы «Ей, гряди!»? Или же она сливается с первой, ею поглощается? Та радость, которая возвещается в ночь Христову, переходит даже по ту сторону Христова воскресения. Оно совершилось здесь, на земле, в этом веке, но восполнилось вознесением в небеса. От того свершения, которое открывается в ночь пасхальную, нас отделяет вся полнота веков, прошедших и еще грядущих, как и вся жизнь загробного мира. Светлое Христово воскресение чрез все грани мировых свершений является пророчественно проникающим и все в себе вмещающим. И вот почему даже эта христианская молитва Ей, гряди! здесь как бы умолкает, ибо исполняется в предварении пророчественном: Христос воскресший в нас и с нами. Мы испытали, пережили эту радость Его духовного явления. Но после того с новой силой и остротою начинаем мы чувствовать Его вознесение в небеса, которое есть от нас удаление. Оно спасительно и не оставляет нас сирыми, но возвращает к нашему земному бытию, к которому относится также и загробное состояние. Отсюда–то и родилась первохристианская молитва «Ей, гряди!» Радость воскресения сменилась для учеников недоуменным созерцанием того, как Господь поднялся в глазах их, и облако взяло «Его из вида их». В ответ на это недоумение, когда они смотрели на небо во время восхождения Его, вдруг предстали им два мужа в белой одежде и сказали: «Мужи галилейские! Что вы стоите и смотрите на небо? Сей Иисус, вознесшийся от вас на небо, приидет таким же образом, как вы видите Его восходящим на небо» (Деян. 1, 10–11). В ответ же на это и зародилась в сердцах молитва «Ей, гряди, Господи Иисусе!» Она явилась тогда как бы продолжением славословия пасхального. Она стала внутренней силой воодушевления, зиждущего Церковь. И она не может прекратиться или заглохнуть до самого своего исполнения, до обетованного пришествия Господа. Поэтому и в наших сердцах, вместе с угасанием торжества пасхального, должна звучать полнее эта молитва, как молитвенная душа Церкви.

Однако в жизни ее, в земных ее судьбах мы этого не наблюдаем, и даже видим совершенно обратное. Она как бы забывается, теряет силу, становится ненужной, несущественной. Она отсутствует в нашем молитвенном самосознании. Что это значит? О чем свидетельствует? О преизбыточной ли полноте или ущербности нашего сознания, которая требует для себя творческого восполнения? Когда любим, мы жаждем любимого: зреть его, чувствовать, познавать, жить с ним. Эта жажда проникает нашу собственную жизнь и ее воодушевляет. Из нее родится сила христианства в истории, ею побеждается языческое обмирщение и антихристова злоба.

Чаяние Христа, грядущего в мир, есть и радость пасхальная в нас действенная. Она в ночь пасхальную благодатно нам подается, но с тем чтобы стать животворящей силою всей нашей жизни. И она не может умолкнуть в нас, когда умолкают гимны пасхальные, она должна звучать в нашей жизни увереннее и победнее. «Ибо Христос для того умер и воскрес и ожил, чтобы владычествовать и над мертвыми и живыми» (Рим. 14,9). Мы призываемся здесь, на земле, к подвигу творческой веры. Во дни, когда являлся ученикам воскресший Христос, оказался среди них и Фома неверующий, который хотел для себя телесного доказательства воскресения, и Господь в явлении Своем низошел к этой его немощи. Однако и сам Фома преодолел маловерие и исповедал с тем большею силою свою веру: «Господь мой и Бог мой!» (Ио. 20,28). Господь же сказал ему: «Ты поверил, потому что увидел Меня. Блаженны не видевшие, но уверовавшие».

К этому блаженству подвига веры зовет нас после–пасхальная неделя о Фоме. Она обращает сердца наши к непрестанному молитвенному зову христианства: «Ей, гряди, Господи Иисусе!»

1943 г.