Снова зазвучали эти слова, слова песни в изгнании. Мы их слышали на родине нашей, потрясались дивной красотой этих художественных образов; душа растаивала, нам мечталось под них, но мы не понимали настоящего их значения. С такой силой исторглись они две тысячи лет назад из сердец народа Божия — плач обо всем потерянном, плач об алтаре, плач о святыне, о противлении делу Божию… Теперь и мы в том же положении.

В Вавилоне евреи были десятки лет, целые поколения погибли, они потеряли все: родину, святыню, язык (вернулись с арамейским языком, на котором говорил и Христос). Но не потеряли веры и любви (этого нельзя терять) и с этим они вернулись.

Нам в хорошие времена и на нашей родине пелась эта песнь, чтобы мы помнили и взыскали град Божий, Иерусалим небесный. Тогда мы этого не понимали, а только умилялись красотой, а теперь понимаем и чувствуем, так как сами в изгнании.

Не иметь родины — это значит всегда болеть. Помните, что в Вавилоне, в земле изгнания, умерла большая часть, кто телесно, кто душевно забыв Иерусалим. (Десять колен погибли, остались лишь два). Смерть не есть смерть души, а развоплощение … лишились тела. Так и лишившиеся родины как бы умерли: и живут, и не живут, как бы не имеют тела. (Они не могут по–настоящему принимать участия в чужеземной жизни). Это удел изгнания, такое же изгнание несут и на родине нашей те, которые не соглашаются с неистовством злобы, с разрушением алтарей — они там также изгнанники. Там лишены времен и сроков, лишены святой седмицы… Куда нам нести свою скорбь, куда обращаться, чего ждать?

Мы никогда не возвратимся на родину в настоящем смысле этих слов. Те, которые возвратятся, будут и там «на земле чуждей». Много придется претерпеть, чтобы предаться там деланию в сознании, что это наше тело.

Родина наша — святыня, место святого Града, созидаемого посреди стен Вавилона. Песнь эта есть одновременно плач об отечестве земном и отечестве небесном — а мы лишены и того и другого. Наш подвиг заключается в том, чтобы жить полнотой жизни русской и нашей веры и любви к Богу.

Изнеможение веры есть слабость и суд над самим собой, до Страшного Суда. А вера есть любовь. Неужели мы любим родину потому, что мы там были господами и хорошо жилось? Нет, любовь должна быть жертвенной. Не о счастии, не о благополучии мы должны мечтать в связи с мыслью о возвращении на родину, но должны молиться, как блудный сын: не достоин уже назваться сыном, но приими, как наемника.

12 февраля 1933 г.