Мы называем себя христианами, прилагая к себе спасительное имя Иисусово… «И да крестится каждый из вас во имя Иисуса Христа» (Д. А. 2,38), таков был призыв ап. Петра непосредственно после Пятидесятницы, когда было положено основание Церкви Христовой на земле, и «ученики Христовы стали называться христианами» (Д. А. 11,26), сначала в Антиохии, а потом и во всем мире. Однако Господь наш, посылая апостолов проповедовать Евангелие всем языкам, повелел им крестить во имя Отца и Сына и Святого Духа (Мт. 28,19), и тем установил, что все христиане, ученики Христовы, должны веровать во Святую Троицу, и это сразу стало общим исповеданием Церкви. Стало самоочевидно, что нельзя исповедовать веру во Христа как Сына Божия, не веруя во Святую Троицу. Ибо Сын неотделим от Отца, Которого Он показует, и Христос есть помазанник Духа Святого, Который на Нем почивает. Однако мыслию, одним дыханием в имени Иисусовом именуем мы и всю Святую Троицу. И обратно, кто не верит во Святую Троицу, тот не может быть и христианином в том смысле, который дал этому имени Господь, святые апостолы, первенствующая Церковь. Вот истина, которая нередко затемнена или даже утрачена в современном сознании, и, однако, должна сиять в нем, как солнце в небе.

Но доступна ли для человека эта истина, нужна ли ему она жизненно? Не превышает ли она меру человеческого постижения, поэтому оставаясь для него бесплодной? Вот сомнения, которые нередко слышатся в наши дни и далее ведут к искажению или же отрицанию этой основной истины христианства. На эти сомнения и вопрошания следует ответить самым решительным их отвержением. Мы жизненно ведаем истину о Святой Троице, ибо носим Ее образ в своем собственном духе, в его жизни и строении. И в меру нашей жизни во Христе открывается она для нас, как самое глубокое и интимное в человеке.

Что же именно может для нас значить учение о Святой Троице, едином Божестве в трех равнобожественных Лицах. Не изнемогает ли при этой мысли наш разум, как от невыносимого противоречия, ибо он знает только три, или только один, а здесь он должен мыслить триединство, это сверх–число Божественное? Не оказывается ли для него поэтому более привлекательной простая и доступная мысль: Бог есть един, как и открывался Он Израилю в Ветхом Завете: «Господь Бог наш един есть» (Втор. 6,4). Ведь и из своего опыта человек знает только единичную, а не тройственную или множественную личность. Однако задумаемся, так ли это есть на самом деле? Такой ли замкнутой в себе и единичной является и человеческая личность? Когда человек осознает свое я, он никогда не знает его единственным и отъединенным, но всегда подразумевает, рядом с собой, другие личности или другие я : это — ты, он, вы, они, и само оно таинственно сливается с ними в мы, срастворяясь и включаясь в некоторое многоединство, хотя и не теряясь в нем. Какою же силою дано нашему я жизненно преодолевать и свое одиночество, и свою себялюбивую ограниченность, выходя из самого себя, за свои собственные пределы? Эта сила есть любовь. В любви для человека раскрывается полнота его личности, вместе с другими, себялюбивое же самоутверждение есть не торжество личного начала, но его опустошение. Истина о личном начале содержится в словах Христовых: «Кто хочет сберечь душу свою, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее» (Мт. 16,25) .

Но это свойство личного начала в человеке есть лишь свидетельство о его божественном Первообразе, сообразно которому он сотворен, именно о Святой Троице. «Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге и Бог в нем» (1 Ио. 4,16). Можем ли мы Бога–Любовь мыслить как одинокое, в своем себялюбии ограниченное лицо, что является невыносимым для нас даже в применении к нам самим, или здесь уже наперед представляется самоочевидным, что божественное Лицо не может быть ограниченным в единичности своей. Согласно откровению, Бог есть Святая Троица в Единице или Единица в Троице.

Эта троичность есть триединый вечный акт взаимной божественной любви трех Лиц в едином Боге, есть любовь. Любовь же есть действенное и жертвенное самоотречение для жизни в другом и другим, совершенная радость жертвоприносящей любви.

При этом каждая божественная Ипостась по–своему открывается и живет в других Ипостасях: Отец глаголет Свое божественное слово не Сам, но Сыном, Который, Сам будучи божественным Словом, имеет его не как Свое, но Отчее Слово. И Отец любит Сына, а Сын Отца не Своею любовью, но Духом Святым, Который, Сам будучи Любовью, имеет ее не как Свою, но как Любовь Отца и Сына.

Ограниченная человеческая любовь, хотя и выводит личность из ее ограниченности, однако до конца ее не преодолевает. Божественная же любовь не знает границ, и потому божественные Лица, оставаясь собой, совершенно отожествляются в троичном триединстве. «Я и Отец одно» (Духом Святым), говорит Господь (Ио. 10,30). Отец во Мне и Я в Нем» (Ио. 10,38) (опять–таки, разумеется — Духом Святым). Никакая человеческая любовь, конечно, никогда не осуществляет той полноты, образ которой имеем мы во Святой Троице. Однако именно такая любовь, в которой каждая личность себя обретает во всех других и все в каждой, есть тот образ многоединства, который предвечно дан нам во Святой Троице, как самая основа жизни нашей.

Но этот образ печатлеется не только в нашей личности, но и в ее жизненном самоопределении, которое совершается одновременно в самоотречении и самоутверждении. Мы тогда себя наиболее осуществляем в своих личных дарах, когда посвящаем себя высшей сверхличной цели, вкладываем свое дело в общую сокровищницу. Ибо человечество имеет единую судьбу, единое творчество, и на этом основана его историческая преемственность. Без этого отдельные действия отдельных личностей, не связанные между собою, тонули бы в пустоте. Но и это единство жизни целокупного человечества постигается нами также лишь в свете троичного догмата. Бог, сущий в трех Лицах, имеет одну сущность, одну жизнь, одну премудрость, одно Божество. Однако при этом каждое божественное Лицо имеет эту жизнь и эту премудрость соответственно своим личным свойствам. Особые черты, свойственные троичным Ипостасям, не упраздняюся, но проявляются в едином самооткровении Божества, Его премудрости. И это же триединство проявляется в действиях Божиих, как Творца, Про мыслителя, Искупителя и Спасителя мира. Здесь, в этом триединстве жизни и откровения Божества, печатлеется для нас первообраз и нашего собственного творческого самоопределения.

Итак, мы видим, что истина о Святой Троице есть для нас не далекая и чуждая, но самая близкая и нужная для нашего личного самосознания. Но таковой же она является и для нашего жизненного самоопределения. Как живое личное многоединство, человечество призвано к творчеству, которое осуществляется согласными усилиями отдельных личностей с их особливыми дарами и призваниями, и однако все они слагаются в некое целое, причем в нем как бы гаснут, или, вернее, загораются новым светом, эти личные черты. «Вы — тело Христово, а порознь члены» (1 Кор. 12,27). Члены не тело, но тело состоит из членов, которые являются таковыми лишь в составе тела. Таков путь человеческой жизни и творчества в истории. И этот образ нашего бытия, внешне воспринимаемый нами слепо и бессознательно, вновь просиявает для нас в свете веры образом триипостасного Божества. Нам дано путем жизненного подвига, «деланием заповедей» Христовых постигать этот образ, приближаться к ведению Святой Троицы, по слову Спасителя: «К тому Мы приидем и обитель у него сотворим» (Ио. 14, 23).

Христиане призваны Христом быть обителью Святой Троицы, и Господь послал учеников крестить во имя Святой Троицы все языки. Это значит, что вся полнота человечества с многоразличными его дарами предназначена стать этой обителью, явить этот образ.

И личные, и народные дары удостоены этого предназначения, ибо все они имеют быть посвящены одной святыне, отданы одной задаче: все во всем и для всех, ибо в полноту времен «Бог будет все во всех» (1 Кор. 15,28). Различие личных и народных даров в мире природном разделяет, но в мире духовном взаимно восполняет, как разные члены одного тела.

Такое же значение имеет и духовно–культурное различие между западным, европейско–американским, и восточно–православным миром, коего как бы вестником я к вам прихожу.

Западу дано явить, прежде всего, деятельное христианство, которое здесь, в этой стране, нередко даже понимается как заповедь и вдохновение к social work. Восток же издревле был и отчасти доселе остается более всего созерцательным. Богословие Евангелия от Иоанна, Вселенских Соборов, молитвенные углубления созерцательного подвижничества, — таков его преимущественный удел в истории. Но ничто в ней не имеет права на существование в односторонности и самоутверждении, и, наоборот, все призваны в вертоград Господень со своими нарочитыми талантами.

Ныне приходит время, когда на очередь становится дело вселенского объединения христианства. На брачный путь веры и служения призываются «все языки», которые запечатлены именем Святой Троицы.

Обе сестры, Марфа и Мария, удостоились личной дружбы Господа. Есть в христианстве священническое, пророческое и социальное, «царственное» служение, которые все нужны для Царствия Божия. Мы разные члены, но одного тела. Да будет же наше сегодняшнее молитвенное общение малым образом того великого вселенского единения христианского мира, коего чаем. Аминь.