(Александро–Невский собор в Париже, 14–27 августа 1934 г.)

«Да приидет моя мольба ко Господу, пред Ним же да слезит око мое. О аще бы мог человек состязаться с Богом, яко сын человеческий с ближним своим» (Иов. 16,20–21).

Вопль Иова на одре болезненном исторгается из сердца перед этим гробом. То вопль человеческого сердца перед гробом дорогого человека, над которым совершились судьбины Божьи. Не от злобы людей, не от коварства врагов, но тяжким недугом вырван он из нашей среды во цвете сил, зрелости, мудрости. Смерть как хищный коршун носилась над ним, и человеческие усилия бессильны были ее отогнать. Бессильны оказались молитвы, возносившиеся о нем столь многими его любящими, бессильна пламенная любовь самоотверженного ухода, бессильна наука и врачебное искусство. Смерть иногда как бы отходила от него, но затем снова приближалась, пока, наконец, с неумолимостью похитила свою жертву. Отяготела на нем десница Господня, и — что может человек против воли Божьей! Неисповедимы судьбины Божьи, ибо видим мы свершение их лишь ограниченно из этого мира и настоящего времени, не прозирая целого. Но когда совершаются они, то человеку остается либо подчиниться им в бессилии, рабской покорности и страхе, или же он может — и должен — склониться перед ними как перед волею любящего Отца небесного, воля которого есть любовь. Непостижимы пути этой любви, но от нас она требует, именно в непостижимости своей, подвига веры, которая есть «невидимых извещение». Страшное и непонятное в жизни должно быть принесено к подножию креста, на котором умер позорной смертью Единый Безгрешный, сам Сын Божий. Он также молился Отцу: «Аще возможно есть, да минует Меня чаша сия», но не была услышана и эта молитва, и Он склонился пред любящим приговором Отца: «Не Моя, но Твоя воля да будет», — и в этом сыновнем послушании совершилось спасение мира. И нам ныне должно склонить свое сердце в подвиге веры по образу Христа Спасителя. И не только нам, хотя и любящим его, но все–таки дальним, но и тем близким его, которых сердце рассечено этой утратой, — рассечено на всю жизнь. Человеку надо искать силу в сердце, чтобы сказать: да будет воля Твоя. Этого требует от нас наша вера. И лишь так мы окажемся во едином духе и в единой вере с предлежащим здесь любимым нами пастырем, который так верил и так молился.

Тридцать лет суждено мне было знать его и любить его и любоваться им. Издалека, как и многие его друзья, пришел он к Церкви, и из Афин шел путь его к Иерусалиму небесному. От светской образованности пришел он к церковному просвещению. Он прошел высшую светскую школу, учился и в высшей богословской, и сам принадлежал к кругу людей утонченной мысли. Он был другом тех, кем русская религиозная мысль может гордиться, участвовал во всем труде и подвиге их. То было роковое, решающее время в истории русского народа.

В русском образованном обществе начиналось движение к Церкви, и представители этого движения, друзья почившего, вместе с ним самим начинали тогда борьбу против носителей безбожия. Возникали общества, кружки ревнителей веры и христианской жизни. То было уже светское пастырство, проповедь веры в среде одичавшего в безбожии общества, и, может быть, наиболее трудная и ответственная; и ей отдавался он, будущий пастырь, ранее своего пастырства. Количественно то была горсть против большинства, дух которого, живущий в нем, говорит о себе: «Имя мое легион, ибо нас много». — И легиону дано было победить, и он побеждает доселе. Об этом свидетельствует то, что происходит на нашей родине, как и рассеяние наше есть знамение победы легиона.

Во всей этой работе собирания духовных сил против безбожия и равнодушия, извне прикрытого верой, почивший являлся неизменным и незаменимым трудником и сотрудником, смиренным и преданным исполнителем того, что на него возлагалось. Имя его постольку должно быть вписано в историю нашего церковного просвещения, как и новейшего движения христианской мысли в России. Этому содействовали и его личные свойства, особое очарование его юности. Когда он появлялся с своим лучистым и ласковым взглядом — навстречу ему раскрывались сердца. Было у него уже тогда особое призвание и дар быть воспитателем и учителем детства и юношества. Друзья его знали, как неотразимо было это его влияние, как привязывались к нему его ученики.

Так мы жили, пока не разразилась буря, которая рассеяла нас в разные стороны, и теперь иных уже нет, иные далеко.

В эти дальние годы он всецело отдался своему изначальному призванию — делу воспитания. Но и оно прервалось, и продолжающийся ураган унес нас в землю рассеяния. И когда здесь, в рассеянии, снова встретились мы девять лет тому назад, то было ясно, что дело воспитания, хотя бы и в высшем смысле, уже не могло его всецело удовлетворить. Оно должно было быть возведено к высшему своему основанию, к Церкви. Душа его жаждала служения священнического. И жажда эта была утолена. На него с любовью простерлась милостивая рука нашего архипастыря, и он стал священником, в страхе Божьем предстоящим престолу Господню.

Это был трепетный священник, для которого совершение божественной евхаристии было воистину высшей радостью и вдохновением. И он соединил со своим прежним даром и призванием это новое и высшее вдохновение, стал пастырем–воспитателем, умелым и любящим руководителем душ. Как много душ плачет теперь о нем, о своем духовном отце.

Естественно также, что он оказался в числе друзей и духовных руководителей Христианского Движения молодежи, которое понесло в нем незаменимую утрату, потеряв одного из немногих, увы, руководителей своих из среды пастырства.

На чувствительной пластинке запечатлеваются образы бытия, и говорят, что все происходящее в мире запечатлевается в мировом эфире. Но так же запечатлеваются в сердцах и духовные образы. И духовный образ о. Александра, запечатлевшийся в сердцах его паствы, живет как доброе семя для тех, кто ныне молчаливо плачет о нем. Молчаливо, как он, ибо был он скромен, молчалив и кроток, чужд искания успеха или какой–либо позы.

Этой прямотой и искренностью сердца он был доступен всем. Особенно открыта была его душа. В его образе есть нечто евангельское, евангельски–детское, то, о чем сказал Христос: Если не будете, как дети, не внидете в Царствие Небесное». Он был кроток и смирен сердцем по образу Того, Кто о себе сказал эти слова. В нем было подлинное смирение и из него вытекавшее неосуждение.

И мудрость этого смирения, мудрость кротости, давала ему особую власть над молодыми душами. Было в нем нечто и от Богородичного рода. Этот день его погребения есть предпразднество Ее светлого Успения, и луч от лазури ее праздника светится ныне над этим гробом… В нем было нечто от смирения пресвятой Богородицы, которая есть живой и совершенный образ действенного смирения. О Ней умолчано в летописях истории и исключительно мало сказано в священных книгах, но сердцу ведома ее власть над душами. Своим молчаливым присутствием в день Пятидесятницы и во время всей ее жизни после вознесения Сына Ее, среди апостолов и верующих, она являлась духовным средоточием Церкви. Пресвятая Богородица рекла преп. Серафиму, что он из ее рода, он, стяжавший тот неизреченный мир в сердце, который дает нам Христос. И преподобный говорил: «Стяжи мирный дух, и тысячи около тебя спасутся». И мирный дух этот осенял почившего, он давал ему силу незлобиво принимать и те терния жизни, которые неизбежно встречаются на пути каждого человека. Поэтому так трудно и рассказать о нем его лично не знавшим, что он сам никогда не выделялся на первые места, смиренно и тихо оставаясь в тени, как бы стараясь быть незаметным. И даже из мира он ушел тихо и незаметно, словно стараясь собой не обеспокоить. Знаем и чувствуем, сколь многих его друзей и духовных чад сейчас нет среди нас, сердца которых пламенеют молитвой о нем. Эти сердца открыты Богу, но и ему они зримы, потому что для него теперь нет земных расстояний, и он слышит их плач и молитвы о себе. Ныне в последний раз участвует он с нами в божественной литургии на земле, но «яко же на земли в церкви служителя Твоего поставил еси, тако и в небесном Твоем жертвеннике» предстоит он, священник Твой, Христе, жрец и приноситель божественных таинств». Им зрится ныне то, что зримо было тайнозрителем: «И вот великое множество людей, которого никто не мог перечесть, из всех племен и народов и языков стояло пред престолом и пред Агнцем в белых одеждах и с пальмовыми ветвями в руках своих. И восклицали громким голосом, говоря: спасение Богу нашему, сидящему на престоле, и Агнцу» (Откр. 8,2). И ныне молится о нем Церковь: «В вере, и надежде, и любви, и кротости, и чистоте, и в священническом достоинстве, благочестно почил еси, приснопамятне. Тем же предвечный Бог, Ему же работал еси, Сам вчинит дух твой в месте святе и красне, идеже праведнии упокоеваются, и получиши во Христе оставление и велию милость».

Со святыми упокой, Христе, душу усопшего священника Твоего. Аминь.