1 Слово, сказанное пред молебствием о святейшем Патриархев храме св. Николая в Праге, 27 мая 1923 г.

Больше сея любви никтоже имать, аще душу свою положит за други своя.

Приближаются последние, голгофские часы нашего святейшего отца. На русской Голгофе готовится новое и страшное распятие, воздвигается высочайший крест, своей тенью застилающий русское солнце. Святая Русь и православная Россия сораспинается на этом кресте. «Распни, распни его!» — вопиют палачи русской веры и русского народа. Захлебываясь в крови, они все более ее жаждут, и жаждут самой драгоценной, чистой и святой крови. Они не могли успокоиться, пока не упились священной кровью Царской Семьи. И теперь они не могут успокоиться, пока не упиются кровью нашего святейшего отца. Жалкие жертвы собственного безумия, они сами на себя произносят тем суд и приговор. Слепые орудия сатанинского исступления, они ослеплены своими призраками, и лучшие из них мнятся службу совершити Богу. О них да будет молитва Господа нашего: Отче, прости им, не ведят бо, что творят. Но как те сыны злобы явились совершителями судеб Божиих от сложения мира, так и ныне в руках Божиих мучители Церкви убеляют ее ризы, совершают хвалу ее, венчают ее славнейшим из всех терновых венцов. И это они вознесли смиренного и вчера еще безвестного отца нашего патриарха Тихона на такую высоту почитания, которая не дается никакими средствами мира сего. Ибо если спросить, кто из христианского священноначалия является сейчас наиболее чтимым — не по иерархическому положению, а по духовному авторитету, ответ будет несомненный: патриарх Тихон.

Маловерный век ищет знамений, которые не даются по произволу не умеющим видеть и слышать. Но для имеющих очи и уши наши дни, как и всегда, исполнены знамений и чудес, и одним из самых разительных чудес и знамений, милостью Божьей явленных русской Церкви в дни гонений и скорбей, бесспорно, есть патриарх Тихон.

И все, хотевшие и не хотевшие патриархии, пришли и возлюбили его. Патриарху дано было выразить те черты, которые составляют глубочайшие и священнейшие свойства русской Церкви: смиренномудрие, кротость, голубиную чистоту в соединении с детской ясностью и радостью о Господе. Смирение и кротость есть величайшая в мире сила, ибо это есть сила Христова. Потому патриарха Тихона и не замечали, пока он не был призван, ибо он и сам себя не замечал, но зато заметила его Царица Небесная. Скоро стало ясно, что это смирение есть смиренномудрие, которое опирается на беззаветную веру в Бога и доверие путям Его. И кротость есть духовный плод мира и радости о Духе Святом. И эта веселая шутка, которой он отвечал незлобивым смехом тогда, когда люди злобствуют, есть та детская чистота, без которой невозможно внити в Царствие Божие.

Нет чрезвычайных даров, которыми хвалятся люди в своей человеческой немощи: ученой премудрости, слова, но есть мудрость любви, не ищущей своего, не радующейся неправде, но состраждущей истине. Есть неотразимая сила, но сила не от мира сего, не назойливая, не суетливая, не требовательная, но молча к себе привлекающая и покоряющая.

Патриарх сделался отцом, радостью, утешением, токмо не для сынов погибельных. Но когда же мир, после падения прародителей, обходился без Каинов и Иуд! Патриарх стал как–то бесспорно духовным главой и вождем всего русского народа, живым символом его духовного единства, духовным держателем его неотъемлемых прав. И как же было не ненавидеть, а вместе и не бояться его врагам народа, его палачам, как им не добиваться его смерти?! Они долго ждали и подготовляли тот час, когда изнеможение народа даст им эту возможность, и сыны злобы оказываются искусны в делах злобы своей. Избрание на патриарший престол в годину бедственной смуты неизбежно было принесением в жертву этого избранника. Бремя власти всегда есть бремя ответственности, всегда связано с жертвой личной жизнью и личной свободой. Но здесь это предполагало прямую жертву за родину и Церковь, как это и выражено было им в первом своем послании. Избрание, по знаменательному совпадению, совершилось, когда Москва была изранена боем и покорена нынешними поработителями. И нужно было внутреннее согласие жертвы на заклание, то согласие, о котором сказано было пророком, предзревшим единую Жертву жертв, Сына Божия, распинаемого за грехи мира: «Яко овча на заколение ведеся и яко агнец непорочен, прямо стригущего его безгласен». Таковым агнцем, отдавшим себя на жертву по образу Христову, был святейший патриарх с первого дня своего служения, так принял он посох святителя Петра. Дерзну ли говорить о мною виденном, но я видел это в его лике, в его молитвенных очах, когда стоял он на возвышении Успенского собора в священный и трепетный час своего настолования, когда Кремль уже был окружен неистовавшей чернью и грубыми бунтовщиками. И тогда уже он, я знаю это, молитвенно предавал себя Отцу Небесному, и, верю, принята была его молитва. Несомненно одно: таким он вступил на патриарший престол, и таким я видел его и знал изо дня в день те месяцы, когда я имел возможность его видеть. Страшно приближаться к тайне Гефсиманского борения, духовным и любящим взором приникать чрез стены темницы к его крестной муке. Но не обинуясь свидетельствую, что не страх за себя и свою жизнь может его изнурять. Ибо этот страх не имел над ним власти с первого дня его служения. Это как–то сразу и радостно почувствовалось всеми: патриарх не знает страха, и это неведение страха дает ему свободу и смелость. И больше реку: патриарх как будто искал стать жертвой за людей своих, вызывал эти случаи. По–видимому, у него была затаенная мысль и желание своей жизнью купить свободу народу, исполнить чашу народного страдания и долготерпения. И эти страшные месяцы конца семнадцатого и начала восемнадцатого года жизнь его висела на волоске, и сколько раз волосок готов был порваться, сколько раз ждали в определенный день и час его заточения или даже убиения, трепетали вокруг него, а сам он оставался невозмутимо ясен и радостен.

Посему, если и делают свое дело немощь тела и духа, присущие человеческому естеству, — ведь и Сын Человеческий свидетельствовал о том, что прискорбна есть душа Моя до смерти», — то не это есть главная мука великого страдальца. Страшнее смерти предательство, покинутость и измена: предательство ученика, бегство апостолов, отречение первого из них. И прежде палачей тела пришли к нему духовные палачи, те тати и разбойники, которые не чрез двери, но инде проникли к овцам. И эти гнусные палачи, подосланные и послушные своим повелителям, пришли совершить духовную казнь, лишить его священного сана, который безмерно дороже жизни.

В гневе воззре Господь на них и посмеяся им, и в гневе смотрит на это злодейство свободная русская Церковь, но там, в Гефсиманском саду, нет никого, кто мог бы отереть его пот и засвидетельствовать о лжи сей: покинут и одинок, как был покинут и одинок русский царь, повелитель миллионов. Но не отдал и не отдаст он своей власти, врученной ему Царицей Небесной, земным лиходеям, свидетельствуя тем о правоте своей: противно законам и божеским и человеческим, писаным и неписаным, деяние разбойничьего соборища. Не этого суда сынов человеческих, рабов лжи, но нелицеприятного суда Божия страшится деятель. И если дерзнем мы проникать в страждущее сердце его, то самую страшную и тяжелую Гефсиманскую скорбь его узрим в этом: страшно бремя исторической ответственности. Церковь переживает великие бедствия и искушения, церковный корабль угрожается шквалом, и не виновен ли кормчий, который, хотя и не по своей воле и не хищением, стал у руля. Его неверные движения и ошибки — не они ли причинили эти опасности и злоключения.

О всяком деятеле современники и история произносят такие суждения, и они, одними нагло и кичливо, другими задумчиво и скорбно, произносятся и о рулевом русской Церкви. Не дерзаем предвосхищать суд истории, но выскажем и свой домысел: в этом отношении патриарх Тихон обречен был стать искупительной жертвой за люди своя, ибо вступил он на место кормчего в такую пору, когда нельзя было удержать руля в руках. Бывают положения, превышающие человеческие силы, и всем прошлым и настоящим русской Церкви и русского народа было создано такое положение. Во время шквала бессильны попытки управляться. И однако каждый должен исполнить долг до конца и, если надо, погибнуть на своем посту, ибо в этом и состоит здесь победа. Хозяин жертвы учтет все, что было нужно и как было сделано каждым для жатвы его.

Требуется не дело, но верность. И святейший патриарх сохранил эту верность и тем оказал русской Церкви великую услугу. Вековое порабощение Церкви, которое извне проникло и вовнутрь и расслабило мускулы церковной власти, тяжелым гнетом лежало и лежит на русской церковности. По воле Божьей, Церковь получила свободу, но нелегко стать свободным тому, кто не имел ни навыков, ни вкуса к свободе, и притом в разгар исторической бури и стихийных переворотов. Естественно, что одни идут в новое рабство, загоняемые страхом или корыстью, и вступают в союз с властью, прямо враждебной вере Христовой, а другие вздыхают о мясах египетских и свои воздыхания принимают за голос самой церкви. Нужно всемерно охранять свободу и достоинство Церкви, и это делал патриарх Тихон.

Вспоминается, как при открытии нового Высшего Церковного Управления (ныне не существующего) сказал он во вступительном слове, что мы переживаем радостное время… Изумленно услышали мы эти слова про время скорбей и гонений и не сразу поняли, о чем они были сказаны. И этим бесстрашием пред властью мира сего, а вместе готовностью защищать свободу и достоинство Церкви от домогательств — и со стороны московской власти, как и со стороны некоторых зарубежных собраний, — объясняется твердый и определенный образ действий патриарха.

Разумеется, для большего успеха патриарх нуждался в сотрудниках, но они отторгались от него, то злым насилием, то собственной волей. Быть жертвой безвременья обречен был наш рулевой, но его мудрость, верность и подвиг в том, что он по звездам направлял свой корабль, а не по фальшивым береговым огням. Патриарх, в своей Гефсиманской муке, и в смирении своем, может быть, и не знает, как любит его православная Россия, но в смиренномудрии своем знает, что Церковь должна пройти неискушенной через все испытания на пути к свободе, не вступая в сделку с князем мира сего.

И се — свет вознесен на свещницу. Кроткий и тихий свет великомученика струится по всему миру, и он говорит всем о вере и любви к Богу, будит во всем мире самые святые, заветные чувства и тихие думы. Не это ли и есть «миссия» русского православия, действенная его проповедь. О нем молятся люди разных христианских исповеданий и в любовной тревоге о нем соединяются сердца всех христиан. И не есть ли это самая действенная проповедь, а вместе и уже некое предварение единения всех во Христе, соединения всех, которого мы молитвенно взыскуем.

Пред величием подвига патриарха склоняются головы и людей, далеких от Христовой веры, и к ней зовет эти сердца из своей темницы патриарх Тихон, и это апостольское дело дает и дает свои, хотя ныне еще неведомые плоды. Разве не чудо милости Божьей к русской земле и к русской Церкви, что тот, кто облечен ныне такою силой во всем унижении своем, есть первосвятитель русской Церкви…

Так свидетельствуем мы, ибо это истина и надлежит свидетельствовать об истине. И по человеческому малодушию поднимается в нас чувство самодовольства и самопревозношения. Ибо и на самом деле так легко и естественно было, рассуждая по–мирски, гордиться и хвалиться тем, что мы принадлежим к Церкви, имеющей главу патриарха Тихона, и к народу, своим духовным вождем имеющему его же: един есть сеяй и другий есть жняй. Однако, совсем другое говорит нам неподкупная совесть наша. Пусть каждый спросит себя, достоин ли он такого отца, сын ли он этому отцу? Не предавал ли и не предает ли он этого отца, если не малодушием, оставлением своего поста ради своей безопасности, неразборчивыми и безответственными словами и действиями, то, по крайней мере, равнодушием к высшим духовным и церковным интересам, исканием своего, а не Божьего.

Какие удары более причинили страдания Господу: бичи или заушения воинов или же бегство апостолов, предательство Иуды, отречение Петра? И как тогда, в Гефсиманскую ночь, апостолы не могли побороть своего сна во время Его молитвы, так и теперь бодрствуем ли мы молитвенно, или же тяжкая дрема равнодушия смежает очи.

Мы совершаем моление за патриарха, но пусть это будет не молитвенный обряд, но и сокровенное дыхание, духовный подвиг, усилие нудящее. И для этой молитвы нет преграды в расстоянии, ни в темничных стенах, ибо она, как фимиам благовонный, возносится к престолу Божию. Ведь мы вспоминаем о том, как освобожден был из темницы апостол Петр силой молитвы. Какова же была та молитва, что сделала это! Она сотворила чудо, и если мы его не совершаем, значит скудна и немощна наша молитва. Не нужно, чтобы исполнилось всякое наше молитвенное прошение, — Бог знает, что нам нужно, но истинная, горячая молитва в себе содержит залог своей услышанности, в себе имеет удостоверение. Наша сыновняя, человеческая молитва о патриархе может ли быть иною, чем о том, чтобы Бог спас его от врагов, сохранил его жизнь, освободил и явил его на престоле архиерейства его.

Но с трепетом приникая к мученическому ложу нового Гермогена, слышим мы сердцем, что его самого есть иная молитва. Он молится не о себе, не о жизни своей, которую давно готов отдать и в сущности уже отдал за Церковь и родину, но об этой Церкви и об этой родине, молится о том, чтобы Господь умудрил его в его служении и показал правый путь свой, научил своим оправданием. Его молитва есть та молитва Сына Божия, которою Он молился в Гефсиманском саду и которую Он дал всякому, удостоенному высокого жребия стать жертвой за други своя: «Отче, если возможно, да мимоидет Меня чаша сия, но не якоже Аз хощу, но якоже Ты».

2

Рече Господь: егда глаголет (диавол) лжу, от своих глаголет, яко ложь есть и отец лжи.

(Ио. 8, 44)

Доселе приступали мы обычно к молению о святейшем отце нашем со скорбным сердцем, в тихой задумчивости, но со спокойной душой. И лишь впервые смятены ныне сердца и души наши. Зловещий шепот, прежде тихий, становится громче, и всех нас волнует странная и непонятная весть — якобы о новом и неожиданном волеизъявлении нашего патриарха, которое злорадство уже именует его отречением.

Да не смущаются сердца наши, о, сколько уже раз в наше страшное время приходилось вразумлять себя этими словами Спасителя, и да не устрашатся. Вопросим свою совесть, испытаем свое сознание, чтобы смотреть нам в лицо хотя бы самой горькой и страшной действительности. Что произошло? У больного, измученного бесконечной пыткой, в состоянии изнеможения, помощью нужных советников, вырвана была подпись на документ, который, самым содержанием своим, обличает о своей лживости, с тем, чтобы свидетельствовать перед всем миром о «раскаянии» патриарха. Для каждого, не потерявшего здравого смысла и совести, ясно, что здесь произведено величайшее насилие, вымогательство и ложь. Немощь плоти, смертное истощание и, очевидно, обман были использованы палачами для своих гнусных целей — отолгаться перед всем миром и, вместе с тем, совершить новое надругательство над Церковью. Надо знать все подробности, чтобы судить о том, как это совершилось. Но те, в душе которых шевелится осуждение перед этим страшным и роковым событием, пусть вспомнят слова Спасителя: «Кто без греха, тот пусть бросит камень!» Кто чувствует себя способным, в истощании и смертной тоске, почти на смертном одре, в бессилии умирания, противостать пытке, тот пусть уподобляется Хаму, который злорадствовал над наготой отца. О, во сколько крат легче и радостней принять мученическую смерть и ею венчаться во славе. Но кто знает, сколькие из тех, которых мы славим мучениками, выдержали бы долгосрочную, не знающую конца или просвета пытку? Кто из стоявших близко к патриарху не знал, что он не знает страха смерти и даже как будто зовет ее, в надежде, что своей кровью он купит освобождение народа!

Когда окружающие трепетали за него перед скорой и неумолимой развязкой, он оставался светел и радостен. Но, зная это, тем меньше можем мы верить и соблазняться новым злодейством, новым насилием, над ним учиненным. Если берут руку умирающего и ею водят для подписи, имеет ли силу такая подпись, или же это вопиющий, бессовестный подлог? И если, после продолжительной тюремной пытки, при полном отлучении от всего мира, вдруг объявляется о происшедшей перемене мнений, то разве это имеет убедительность и значение? Заявление патриарха, действительно ли или мнимо им подписанное, есть лишь новое преступление сынов лжи, клевета на нашего патриарха, которая бессильна запятнать мученическую белизну его ризы. Мнимое заявление патриарха не имеет никакого значения, оно не выражает и не может выражать мыслей патриарха, потому что содержит явную и несомненную ложь, которую и хотят приписать патриарху.

Господь каждому уделяет его крест, но лишь избранникам своим дает Он пострадать за Него, понести не только смерть, но и что иногда тяжеле: поношение и всякую клевету и злое насилие: «Егда состареешися, ин тя пояшет и поведет амо же не хощеши…» Таков был и удел нашего патриарха. Его призвал Господь на высшее служение Церкви, поставил кормчим своего корабля в русской земле в такую бурю, которая неминуемо должна была сломать руль и выбить его из рук рулевого. Быть жертвой безвременья, неудачником не по своей вине обречен был русский патриарх, кто бы он ни был, в наши дни, когда, после вековой государственной опеки, суждено Церкви было выйти на свободу в страшную ночь, опустившуюся на нашу родину. И патриарх был послушен своему уделу, он хотел быть жертвой и, поистине, явился жертвою за русскую Церковь.

Что же волил он, чего он хотел для Церкви, каких начал был он исповедником? Он хотел охранять свободу и независимость Церкви от кесаря и от велиара, он стремился, превыше всего, блюсти достоинство Церкви, не отдавая невесты Христовой никакому насильнику, никому, кто хотел бы ее использовать для своих частных, земных целей. И этим, и только этим, определяются все выступления патриарха. Он никогда не принадлежал к какой бы то ни было политической партии, как это приписывается ему теперь в составленном насильниками заявлении. Он вовсе не отвергал и не противился советской власти как таковой, во имя предпочтения другой формы правления, как таковой же. Напротив, как действующую власть, по слову апостола, он сам признавал и звал ей подчиняться (и в своих посланиях, в частности от 25 сент. 1919 г.) и противился ей лишь тогда, когда эта власть чинила враждебные Церкви и вере, а постольку и русскому народу, деяния; по слову же апостола, надлежит повиноваться более Богу, нежели человекам» (Деян. 5,29). Этим, и именно этим, были вызваны послания 1918 и 1922 годов. «Анафема» нарушителям мира церковного и посягателям на народную и веру и святыни была направлена вовсе не против советской власти как таковой, но против ее воинствующего безбожия. Советская власть предприняла поход против веры народной и святыни народной. Она совершила и совершает ряд кощунств и безбожных действий, как то вскрытие мощей, публичные богохульства, вообще ведет борьбу с христианской верой и только на этой почве и столкнулась она с Церковью, и вождь ее поднял безбоязненный голос в защиту веры, против антихристова наваждения. Если бы советская власть не касалась святыни народной веры, она имела бы в патриархе и русской иерархии вполне лояльных подданных. Зачем же понадобились эти измышления? Зачем потребовалось вынуждать мнимое покаяние в том, чего никогда не было, объяснять выступления патриарха против советов политическими мотивами, которых он никогда не имел? Зачем эти пошлые и ложные обвинения в контрреволюции и приверженности определенной политической партии, как не для того, чтобы обмануть, отвести глаза, придать благовидность и оправдание тому, чего начинают стыдиться, т. е. гонения на веру?

Патриарх стоял на страже чистоты церковного дела вдали от всякой политики, даже в таких условиях, когда это порабощение становилось неотвратимым вследствие политического деспотизма. Когда же, в условиях полной свободы церковной, за рубежом он усмотрел желание связать Церковь с политической партией и сделать ее орудием для этой последней, он применил к виновным в этом первоиерархам самую решительную меру, упразднил соответственный орган власти, и разве, пред лицом одного этого факта, можно говорить о политических намерениях патриарха? Поэтому, если это приписывается ему теперь от его собственного лица, то это свидетельствует лишь о том, насколько не является этот документ действительным волеизъявлением патриарха. Его следует отвергнуть, даже если бы он существовал в действительности, как сатанинское насилие и ложь. Патриарх, как глава русской Церкви, никогда не был органом политической партии, желающей навязать народу то, чего он не хочет, не любит, не верит. Церковь тогда только исполняет свою высшую миссию — сохранять и воспитывать духовные силы народа, — если сама блюдет свободу и независимость.

Русская Церковь ныне в оковах, и они возложены и на руки нашего патриарха. Но, вопреки мнимым, насильственно вырванным заявлениям или признаниям, для нас остается неизменным источником поучения и его деятельность в качестве главы Церкви, то направление, которое он хотел дать жизни церковной, именно стремление к церковной свободе. И этот завет надо с новой силой воспринять нам, тем, кому не своими заслугами, может быть скорее в силу слабости, суждено, оказавшись за рубежом, жить в условиях свободы церковной. И мы должны воспитывать себя в этой свободе, должны блюсти ее от посягательств, откуда бы они ни шли, ибо добровольное порабощение в очах Божиих многократно злее насильственного, есть блуд духовный, которому напрасно придается вид брака.

Помолимся же о русском страдальце, нашем патриархе, да укрепит и умудрит его Господь, и да сохранит от злого насилия, обстояний и обмана. И Церковь свою святую да соблюдет непорочной и свободной. Да укрепит Он нашу веру и нашу верность и да даст Он силу и отцу нашему и всем нам до конца испить свою чашу с верующей молитвой.»Отче, аще возможно, да мимо идет чаша сия, но не Моя, а Твоя воля да будет!»

17/30 июня 1923 г. Прага.

3

Трудно современникам великих событий постигать их в полном значении; для этого требуется историческое расстояние, и трудно нам теперь увидать во всем величии образ святейшего патриарха Тихона. Для восприятия великого нужны и соответствующие силы души, духовное напряжение. Подвиг и страдания патриарха Тихона настолько единственны и огромны, что не поддаются холодному и беглому обзору. «Иззуй сапоги от ног своих, ибо место это — земля святая!» Речь наша смущается и изнемогает, имея предметом Гефсиманские борения и эту Голгофу. В истории Церкви мало найдется образов, в такой степени, по–мирски рассуждая, трагических, а по вере нашей — столь явно отмеченных перстом особого избрания и помазанности. Патриарх призван был стать рулевым церковного корабля, когда надвинулся настоящий ураган, рвущий паруса, ломающий весла, вырывающий руль из рук управляющего.

Еще никогда небывалая в истории туча антихристова гонения против Церкви стояла на русском небе, когда патриарх, по избранию русской Церкви и велению Царицы Небесной, вступал на древний престол патриарший, с жезлом митрополита Петра в руках. Здесь не было места неведению или беспечности, стать на этот пост возможно было, только смотря прямо в лицо неуловимому врагу, в полном самообладании и жертвенной готовности.

Даже просто для того, чтобы сохранить ясность мысли и присутствие духа, нужно было, уже вступая на престол, принять Гефсиманское решение, отдать себя и свою жизнь Отцу, сказать в сердце своем: «Да будет воля Твоя!» Нужно было уже внутренне умереть митрополиту Тихону, чтобы жить — патриарху.

И, мнится, было совершено это жертвоприношение в то утро 21–го ноября 1917 года, когда в разбитом пушками Кремле совершалось торжество настолования, и, мнится, я видел это с трепетом и ужасом в очах патриарха, когда вступил он на свой патриарший трон и молился Отцу о помощи. И то, что совершилось в сокровенности Гефсиманской ночи, оставило неизгладимый след на его духе, прошедшем через огонь жертвенного очищения.

Что поражало и покоряло в патриархе всякого, кто имел возможность его видеть, это какая–то царственная свобода, связанная с отсутствием страха, бесстрашием в личной своей судьбе. Тогда, когда смутный страх, против воли, входил в души пред лицом постоянной угрозы, патриарх был светел и спокоен пред лицом настоящей, подлинной опасности. Более того, как будто он хотел мученичества, если оно нужно для Церкви и родины, как будто он его звал. И эта свобода давала неожиданную ясность суждения и деяния. Однако ему не дано было мученичества в эти первые, бурные годы его патриаршества. Мученическая смерть для него явилась бы легкой и радостной жертвой. Но не краткое и сладостное мгновение мученичества, но крест долгого и горестного исповедничества возложен был на его плечи. Имя этому кресту — ответственность за судьбы Церкви, ответственность страшная, неумолимая и беспощадная, ибо она явно превышала силы человеческого существа. Руль выбит и сломан, но рулевой остается на корме корабля, и он несет ответственность. Страшное бремя власти в том, что она не может, не имеет права никогда бездействовать, ни даже тогда, когда отсутствует свобода действия и самая его возможность. В таком положении — скованного по рукам и по ногам и, однако, остающегося на своем посту рулевого — оказался патриарх почти с первых месяцев своего избрания.

Все, что можно было здесь сохранить рулевому, это — свободу духа и независимость суждения, не пошатнуться внутренно, и тогда бессильны окажутся оковы антихристовы и его злоба. И патриарх, как будто уже находясь за чертой земной жизни, сохранял эту свободу и верность, был рулевым церковного корабля в бурю, во мраке общего страха и безнадежности. Бог дал ему ясность духа и незлобивое сердце, которое все терпит, все переносит, на все надеется. Обаятельной веселостью и детским смехом и незлобивой шуткой он оборонялся от угрюмости и страха, в котором изнемогали его окружающие. Он был светел во мраке и приносил с собою свет: его появление радовало, его улыбка загоралась в сердцах.

Начало патриаршего управления совпало с перестройкой отношений государства и Церкви. Государство определилось на началах воинствующего безбожия и борьбы со всякой верой, прежде всего христианской. Антихристово наступление на Церковь сначала выразилось в отнятии у Церкви всяких имущественных и общих прав и уничтожении бесчисленного ряда церковных учреждений. Первые месяцы и дни патриаршего управления были бесконечными слезными похоронами старого с плачем и воплями пострадавших, которым нечем было помочь. — Затем началось прямое гонение на Церковь, убийства и заточения епископов, клириков и мирян. Одновременно с этим государство объявило себя враждебным всякой вере и воспретило обучение детей закону Божьему. Удушение церковного просвещения сопровождалось небывалым в мире разливом безбожия и развращения, заставляющего вспоминать о допотопном человечестве. Даже наступило время ограбления церквей и судебных преследований, пролилась мученическая кровь и патриарх был заключен в темницу. Выступили церковные иуды, живоцерковники. Борьба против Церкви из внешней стала и внутренней. Была сделана дерзновенная попытка низложить патриарха, и перед рулевым встал новый смерч, новое испытание.

В узилище патриарх обречен был узнавать о новых мученических испытаниях верных своих и о торжествующем, наглом хозяйничанье волков и татей в ограде церковной. В это страшное, мрачное время, во мраке темничном, светит патриарх всему миру, он является опорою, надеждой, упованием русской Церкви, о нем молится христианская Церковь во всем мире. И Господу угодно было внять молитвам и исторгнуть его из пасти велиара, из рук палачей. Исповедник является на своем патриаршем престоле, готовый снова принять жезл. Но при этом его ждала новая жертва, новое испытание, новый подвиг самоограничения и самоотвержения.

Когда опасность гибели угрожает в море, приходится выбрасывать в море даже и ценный груз, чтобы спасти самое драгоценное. Нелегко принять такое решение, которое связано с готовностью принять за него всю ответственность, но его иногда неизбежно становится принять. И когда, волею Божьей, жребий мученичества сменяется снова жребием исповедничества, пред ним встала необходимость сосредоточить все силы на одном — обличении и разрушении лже–церкви, оставив все прочее, и подчинить одной этой основной цели свой образ действий.

Это потребовало новых самоопределений, которые трудно поддаются пониманию и смущают некоторых и ныне. Патриарх не мог, конечно, изменить своего отношения к тем действиям советской власти, которые представляют собой неслыханное и свирепое гонение на все святое и вдохновляются сатанинской ненавистью к Богу, антихристовой злобой ко Христу. Патриарх, пред лицом всего мира, осудил эти действия власти, причем, сначала, когда никто еще не верил действительности этого чудовищного и противоестественного строя, и патриарх готов был хотя бы своей жизнью дать освобождение народу. Когда стал выясняться затяжной и длительный характер болезни русской государственности, и патриарх счел необходимым признать эту длительность, считаться с этим и, подчиняясь факту, как первохристиане подчинялись факту нероновской власти, все свое внимание и энергию сосредоточил на обличении и искоренении живоцерковного раскола. Это сужение фронта, невольное и очевидное, неизбежное, стоило патриарху принятия некоторых решений, словесных жестов в сторону советской власти, причем, конечно, в царстве лжи и насилия никогда нельзя добиться истины и узнать подлинный ход событий. Посему здесь приходится судить только по общему смыслу факта, но не по тексту тех документов, которые публикуются от имени патриарха.

В этой кажущейся уступчивости патриарха следует видеть его новую и последнюю пастырскую жертву ради своих овец: вместо мученической славы внешнее умирание и бесславие примирения. Но эта новая жертва, это юродство Христа ради, еще больше, кажется, возвеличили имя патриарха: народ принял сердцем то, что родилось из сердца любящего.

Поистине любовь всему верует, все покрывает. И скованный патриарх в скованной России сделался светочем для всего мира. Он вознес Церковь свою на свещницу; никогда еще, за все времена русской Церкви, не была она столь возвеличена и прославлена в своем святителе, как в эти дни скорбных испытаний, и не было имени, которое бы с большим уважением именовалось во всем христианском мире, как мученика–исповедника, главы русской Церкви. И это апостольское дело, этот кроткий и тихий свет православия притягивает и покоряет, творит великое дело мировой миссии православия, зовет к соединению всех. И дело святителя Тихона дает свои еще неведомые миру плоды. Разве не есть чудо милости Божьей к русской Церкви и русской земле, что дана ей такая сила во всем внешнем унижении ее: мученический глава мученической Церкви…

Таков подвиг. Но достойно подвига и дело. В чем же оно, это дело? Патриарх был стражем русской Церкви, хранителем ее достоинства, верховенства и свободы в самое страшное время испытаний. Он научил относиться к Церкви как единственно высшей самодовлеющей ценности, которую нельзя подчинять никаким утилитарным, хотя бы и самым возвышенным соображениям. Церковность, чистая, никогда не прираженная церковность — таково было самоопределение святейшего патриарха. Патриарх был блюстителем чистоты веры и нерушимости церковного строя и хранителем внутренней ее независимости, одинаково как от страстей национально–политических, так и демагогически–социалистических.

Патриарх принял бразды правления в тот переходный момент, когда Собор восстановил начала соборности, затемнившиеся в Сознании за предшествующие века. Нужно было снова воспитывать церковное общество к соборности, к свободе в послушании и к послушанию в свободе, без которых нет истинной соборности.

Я вспоминаю, как образовались новые, установленные Собором органы высшего церковного управления; в один из тяжелых дней, когда черная туча нависла над ним самим и Собором, патриарх сказал в своем вступительном слове: «Мы переживаем ныне радостный день осуществления нового строя церковного». Так видел он грани совершающегося в Церкви. Он глядел вперед, а не назад; навстречу хотя и не обеспеченному, но новому грядущему.

Новому строю не дано было осуществиться вследствие гонения и постоянного гнета. Однако патриарх, ангел русской Церкви, твердо стоял на своем посту. Быть с патриархом стало признаком положения Церкви в отношении к государственной системе; определилось как полное отделение и обособление. Это был и есть, несомненно, тягчайший ущерб и сужение значения Церкви, однако нужно было это принять для того, чтобы сохранить внутреннюю независимость и самодовлеемость Церкви. И всесторонний, полный, даже чрезмерный в своем осуществлении союз Церкви и государства, который закреплялся в лице священного помазанника Божия, теперь уступил место как бы внегосударственной аполитичности Церкви, которую нужно сохранить в своей собственной неповрежденное™, не отдавая ее сокровища ни за какую чечевичную похлебку партийного или государственного покровительства.

Патриарх сохранил Церковь от чрезмерного сближения даже и с белым движением, поскольку оно выражало собою только часть, или лишь определенные круги народа, в массе своей еще не переболевшего и не изжившего большевизма. Но он, всей силой своего личного влияния, сохранил Церковь от захвата темной стихией живоцерковщины, этим порождением угодничества, оппортунизма, растерянности, карьеризма, раболепства, маловерия и духовного распада.

Хотя живоцерковничество, взлелеянное в тайниках чеки и оттуда все время поддерживаемое, не представляет и не представляло никакой духовной силы, есть явление разложения, однако опасность и вредоносность его, при данных обстоятельствах, для Церкви, при беззастенчивости и наглости его агентов и при полной связанности православия, была чрезвычайно велика. Она не может считаться и сейчас устраненной, ибо из острого состояния перешла в хроническое, и социалистические подделки церковности все время будут фабриковаться в Советской России, однако главная волна уже разбилась, в прямом бою с Церковью живоцерковство оказалось посрамлено, и победил его святейший патриарх, в узилище, в оковах, но сильный своей верой, своей непримиримостью и безграничным доверием и любовью народной.

После освобождения патриарха оно развалилось, яко исчезает дым и яко тает воск от лица огня, сохранившись лишь в виде казенных наймитов лжесинода. И это есть дело святейшего патриарха. Трудно даже исчислить те бедствия, которые постигли бы русскую Церковь, если бы это движение в нем не встретило скалы несокрушимой, о которую и разбилось в своем разбеге.

Мы слишком близко стоим к патриарху, чтобы измерить значение его дела, оно раскроется только в будущем, на расстоянии. В нем потеряла русская Церковь живой символ единства церковного, а вместе и единства народного. Если доселе народ русский носил имя своих царей, то эти страшные дни он был народом патриарха Тихона, в нем имел он духовного вождя. Ныне отозван сей Моисей, не увидев страны обетованной, и остался в пустыне без вождя народ его. Кого укажет Бог на это место?

В том воля Божья, но есть и завет патриарха своему народу, для которого он все отдал, быть достойным своего святителя. Нами должно владеть не малодушие и смущение, но крепкая вера в пути Божьи. Пусть каждый вопросит свою совесть, был ли он достоин быть сыном своего отца–святителя, распинался ли он с ним, когда он распинался за люди своя, жертвоприносился ли он в сердце своем, когда патриарх, яко агнец, ведом был на заклание по образу Жертвы жертв, единожды навсегда принесенной?

Есть грандиозная и таинственная символика священных времен, которая как–то сама выступает в жизни патриарха. Он вступил на престол при пении ирмоса недели Ваий: «На гору Сиона взыди благовествуяй», и в эту же неделю предался земле прах его в царствующем граде Москве. Господь вошел в Иерусалим как царь кроткий, Он явил Себя царем, сыном Давидовым, но это совершилось лишь тогда, когда Он пришел в Иерусалим на пропятие. Шествие на осляти было и прямым шествием на Голгофу; славословие и постилание риз — путем к пропятию. На этот путь зовет и ведет с собою Господь и избранника своего. Вступление на патриарший престол было для него путем на Голгофу, высота сана была для него только крестной тяжестью служения. Ныне он молится за русскую Церковь и русский народ, да будет он верен священному преданию, да хранит он в чистоте святыню православия, да любит он Бога больше жизни своей.

11/24 июня 1925 г.