День собора трех вселенских великих учителей и святителей: Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоустого, 30 января.

В день этот творится Церковью память вселенских учителей и великих богословов. Он посвящен поэтому прославлению богословия, как служения Церкви, как особого образа любви к Богу, которую надлежит осуществлять не только всем сердцем и всею душою, но и «всем разумением» (Мт. 22,38) своим. Оно есть особый дар духовный, ибо в числе других даров дается Духом «слово мудрости и знания» (1 Кор. 7,7), и, соответственно сему, «иных Бог поставил учителями» в Церкви (1 Кор. 27,9). Не все призваны к учительству, но всем христианам вверено учение, блюдомое как предание церковное, священные догматы веры: «Ты получил золото, золото и отдавай» (Викентий Леринский, Коммонит. 1,22).

Пусть не думают, что ведение и блюдение догматов свойственно лишь немногим и вообще может быть отделено от благочестия. Св. Кирилл Иерусалимский говорит: «Образ благочестия состоит из двух вещей: из благочестивых догматов и добрых дел. И догматы без добрых дел не благоугодны Богу, и дела, совершаемые без благочестивых догматов, не приемлются Богом (Катех. 4, 2).

Исповедание ап. Петра, открытое ему не плотию и кровию, но Отцом небесным: «Ты Христос Сын Бога живого» (Мт. 16,16), как и заповедь Христова крещения «во Имя Святой Троицы», в развернутом виде содержится в Символе Веры, читаемом при совершении таинства крещения и на божественной литургии пред совершением таинства евхаристии.

Мы наблюдаем христианскую жизнь непрерывно пронизываемой догматами веры, как в раздельности, так и в совокупности. Символ же веры по содержанию своему раскрывается в системе богословия, хотя и не для всякого доступно в равной мере это раскрытие, как в различной степени совершается оно и для разных эпох. «Может быть, скажет кто–нибудь, что в Церкви Христовой не должно быть никакого преуспеяния религии? Оно непременно должно быть и притом величайшее. Кто так завистлив к людям и ненавистлив к Богу, что решится отвергать это?.. Цветущая пора детства и зрелый возраст старческий между собой весьма различны, однако стариками делаются те же самые, которые прежде были детьми… все (в них) существовало уже прежде в зародыше, так что потом в старцах не обнаруживается ничего нового, чего не таилось бы уже прежде в детях… Таким образом, следует догматы небесной философии с течением времени окреплять, обглаживать, обчищать, но не следует их переменять, не следует их обсекать, не следует уродовать» (Викентий Леринский, Коммонит. 1,22).

Итак, Церковь знает особый дар и служение богословствования, как жизненного, действенного блюдения божественной истины в единстве и непрерывности церковного предания, как вдохновенное богословие, — умозрение и созерцание, священное творчество, — не из ничего или из собственного лишь мудрования, но из сокровища общецерковного приходящее. Не все призваны к этому деланию, однако всем оно нужно и всех касается, — так или иначе, рано или поздно — в плодах своих, и подвигов особой ревности ждет оно от всех служителей своих, да не явятся они рабами лукавыми и ленивыми, и да не будет сказано о них: «Проклят всяк, творяй дело Господне с небрежением» (Иер. 48,10).

«Вселенские учители и святители» учат нас не только своему богословию, имеющему руководящее значение для своего времени и сохраняющему авторитет для всех времен в истории Церкви, но еще более и самому богословствованию. Они являют собой, в чем сила и источник богословского вдохновения.

И прежде всего, важнейшим в этих образах является то, что вселенские учители суть святые, прославленные Церковью. Все христиане призваны к святости, являют ее собой в меру христианской жизни, и вне всякого касания этой святости или приятия этого освящения от Церкви бесплодно было бы приступать к богословствованию, ибо мертво явится таковое. Однако, совершившуюся святость мерит Бог и являет святой своей Церкви уже после конца этой жизни, и поэтому никто не мог бы приближаться к богословию, если бы от него заранее требовалась явленная и признанная святость. Но от каждого требуется на этом пути воля к святости, ее блюдение через принятие и усвоение святящей силы Церкви. Это значит прежде всего, что началом и источником богословского вдохновения должна быть молитвенная жизнь, вскормленная и воскормляемая таинствами Церкви, жизнь во Христе со стремлением стяжать Духа Святого, живая и личная любовь к Богу.

Истинное богословствование только и может быть в этом смысле повестью об этой жизни, изложенной лишь на особом языке понятий, запечатлением личного духовного опыта, и огонь этой жизни должен согревать его письмена, и отсвет его от них излучаться. И является не случайным, что вселенские учители были и святителями, совершителями таинств в предстоянии престолу Божию, возвещавшими им поведанное Богом из глубины святого алтаря.

Не случайно поэтому то, что вселенские учители при своей возвышенности и силе их пастырского богословского труда являются еще и литургистами, носителями молитвенного вдохновения. Не говоря уже о том, что имена двух из них связаны с особым изложением божественной литургии, носящим их имена, — св. Василия Великого и Иоанна Златоустого (причем даже и чисто редакционная работа для сокращения древнейших литургий не могла, конечно, оставаться только формальной, а требовала для себя особого проникновения в дух их). И сколько отдельных молитв или последований обязано существованием их собственному вдохновению. Богословствование в них переходит в молитвенный гимн, а последний снова вливается в богословие, — черта в высшей степени важная и знаменательная.

Однако, не будем слепы по отношению и к другим чертам их богословствования, чтобы не умалить его чрезмерным и односторонним противопоставлением энергий божественной и человеческой, доходящим до полного разрыва между ними. Известно, что все они прошли чрез «Афины», и в некотором смысле и не разрывали с «Афинами», как школой человеческого знания, познавательного усилия, умственного труда, от которого иногда так легко и ошибочно освобождают себя приходящие к богословию, ослепляемые яркостью собственных душевных переживаний, преувеличенно иногда принимая их за откровения духовные.

Господь хочет от нас любви к Богу всем разумением, а не краем лишь поверхностного ума, избегающего усилия. Можно сказать, что вселенские учители являют нам образ и научной совести, которая повелевает узнать все, что только можно узнать, и изучить все, что лишь доступно изучению, для углубления в избранном вопросе.

Если богословие в известном смысле может быть наукой и есть таковая, то оно повинно исполнению всех требований научной ответственности («критики»), разумеется, в том, что подвластно науке, в частности, при исследовании памятников предания церковного: прежде всего, во всестороннем изучении Слова Божия, также в принятии во внимание данных письменных и монументальных, литургических и иконографических. И так как эта область изучения развивается, обогащается и уточняется в истории, то исполнение этого долга не позволяет нам задерживаться на уровне времен прошедших, но требует от нас исполнения научного долга современности.

Есть, наконец, и еще одна черта, не менее драгоценная в образе вселенских учителей. Все они, каждый по–своему (в особенности же св. Григорий Богослов и Иоанн Златоуст), являются не только мыслителями и учеными, но и художниками мысли и слова, которые богословские созерцания превращали в достижения искусства, поэзии понятий (как некоторые определяют и философию, причем в еще большей мере это определение применимо к богословию) . В их творчестве чувствуется не только молитвенное, но и художественное вдохновение и напряжение.

Вспомним неотразимую красоту и особую, благодаря этому, проникновенность Слов св. Григория Богослова, которые не только убеждают, но и пленяют, вспомним религиозную лирику его стихотворений, в которых искала себя выразить его пламенная душа. Вспомним словесное искусство «златоустого» проповедника, которому дано было восхвалить св. Пасху, выразить торжество ее не на человеческом, но как бы на сверхчеловеческом языке, словом поистине боговдохновенным. Вспомним красоты священнических молитв в литургии Василия Великого, в которых возвышенное богословие соединяется с потрясающей величавостью словесного выражения и молитвенного вдохновения. Это свидетельствует, что и художественный дар может быть посвящен богословию и принести ему свои богатства, ибо церковное вдохновение неразделимо связано с художественным в своем служении небесной красоте Царствия Божия, в его искании.

Поэтому–то богословствование осуществляется и через художественные образы мастерства иконописного. Богословие часто обвиняют — и не всегда несправедливо — в прозаической сухости, как и в «схоластической» мертвенности, и поистине «схоластика» есть прозаизм богословия. Однако, это не только не есть неизбежное свойство богословия, но лишь слабость некоторых богословов, черта его упадочности. И не таков образ богословия, который дают нам наши вселенские учители. Ибо подлинные богословские умозрения всегда исторгаются из вдохновенного созерцания ума, потрясенного небесным видением, из сердца, расплавленного огнем небесным.

И однако, эта огненность, идущая от Духа Святого, соединяется в величественных образах вселенских учителей и с духовной трезвенностью и аскетическим самообладанием, тем особым даром меры и мерности, без которой изобилие даров может угрожать хаотической раздробленностью, богатство становится причиною бедности. В частности известно, что они — каждый по–своему — в своем иерархическом служении явились деятельными устроителями церковной жизни, хранителями церковного строя, составителями или блюстителями правил церковных, а также и для иноческого общежития. Ибо внутренним не отменяется внешнее, и многим не умаляется малое. Напротив, лишь верный в малом будет верен и во многом.

Своею жизнью и трудами «вселенские учители» восславили подвиг богомыслия, как путь к боговедению, о котором сказано самим Словом воплощенным: «Сия же есть жизнь вечная, да познают Тебя истинного Бога и Его же послал еси, Иисуса Христа» (Ио. 17,3).

1938г.