Вопросы текстологической критики, связанные с Макарьевским корпусом, сложны и многообразны. Изучение рукописной традиции установило существование нескольких разных собраний[595]. Самое известное греческое собрание, опубликованное в патрологи Миня[596]и доступное в английских переводах[597], сейчас обозначается как Собрание II. Оно включает в себя традиционные пятьдесят «духовных бесед», некоторые из которых содержат вопросы учеников и ответы на них учителя. Собрание I[598]состоит из шестидесяти четырехlogoi, представляющих собой «беседы» подобного рода и несколько посланий. Первое из этихlogoi —так называемое «Великое послание» — явно связано сDe Instituto Christianoсв. Георгия Нисского и служит предметом многочисленных споров по поводу первичности того или другого произведения; согласно общепринятой на сегодняшней день точке зрения, приоритет принадлежит прп. Макарию[599]. Собрание III[600]включает в себя сорок три беседы, из которых двадцать одна больше нигде не встречаются. Наконец, Собрание IV состоит из двадцати шести гомилий, входящих также в Собрание I — самое большое из всех. Помимо греческих рукописей существуют также сирийская, арабская, грузинская и славянская версии.

Дёрис в своей работе установил наличие в Макарьевском корпусе связей с мессалианством. Вопрос же о происхождении корпуса был поставлен на повестку дня в статье Виллекура в 1920 г. Некоторые черты входящих в корпус текстов отражают известные причины многократного осуждения ереси мессалианства; кроме того, как установил Дёрис[601], сочинения Псевдо–Макария иногда приписывались Симеону из Месопотамии, а Симеон принадлежал к числу тех, кого Флавий Антиохийский в 380 или 390 г. осудил как мессалиан. Некоторые исследователи считали сочинения Псевдо–Макария попросту мессалианскими, другие предполагали в них присутствие «тенденции к реформированию» мессалианства в духе православия. В результате перед наукой встали вопросы о природе и истории мессалианства, а также об источниках этих текстов.

По общему мнению, название «мессалиане» происходит от сирийского «молящиеся». Впервые о них упоминают в 370 г. прп. Ефрем Сирин[602]и Епифаний Кипрский[603]. Блж. Иероним также пишет о «еретиках, повсеместно распространенных в Сирии, которые на тамошнем языке ложно именуютсямассалианамиили по–греческиевхитами»[604].Мессалиан обвиняли в приверженности следующим учениям: 1) зло, грех или «демон» находятся в каждом человеке с самого рождения и не могут быть изгнаны даже посредством крещения; 2) только непрерывная молитва может избавить человека от обитающего в нем демона; 3) после того, как тело и душа достигнут απάθεια, человек может ощутить в себе присутствие Святого Духа и таким образом почувствовать единение с небесным Женихом; 4) пост и другие виды воздержания больше не требуются; 5) совершенные способны видеть Святую Троицу телесными очами. Кроме того, мессалиан обвиняли в одержимости и в том, что они выдают свои сны и фантазии за пророчества. Они якобы отрицали таинства и церковную литургию, а также не признавали авторитетов. Впрочем, они отрицали и то, что эти обвинения имеют к ним какое–либо отношение.

Важный вклад в исследование мессалианства внес Колумб Стюарт[605], который упорядочил источники по мессалианству, установил этапы шедшей вокруг него полемики и выдвигаемые в его адрес обвинения, после чего уточнил параллели, присутствующие в Макарьевском корпусе. По мнению исследователя, выявить за выдвигавшимися обвинениями единое еретическое движение крайне сложно, но еще сложнее — попытаться реконструировать мессалианство на основе материалов Макарьевского корпуса. Другой заслугой Стюарта стало установление некоторых аспектов греческих текстов, которые обнаруживают зависимость последних от сирийской традиции; до Стюарта эта зависимость скорее предполагалась, нежели была четко зафиксирована.

Таким образом, исследователь подтвердил влияние сирийской духовности на греческое монашеское движение через посредство этих текстов, оценив мессалианство как «вторжение в греческий мир аскетических практик и образного языка, более характерных для сирийского христианства, нежели для ориентированной на Константинополь государственной Церкви», которые в результате были неправильно поняты.

Дальнейшие исследования, как уже отмечалось, выявили целый спектр различных влияний на Макарьевский корпус, представляющий собой «богатый синтез» сирийской тематики, эллинистической философии, богословия Оригена, египетского монашества и александрийской христологии[606]. Было уделено серьезное внимание связям с Каппадокийцами, которые у автора корпуса, кем бы он ни был, присутствуют так же, как и у Евагрия.