Все это подкрепляется оригинальным представлением о природе языка[932]. По мнению св. Ефрема, язык человека и его способности понимания неизбежно ограниченны. Между Творцом и сотворенными существами пролегает огромная пропасть. Непонимание этого ведет к неподобающему «любопытству» по отношению к природе Бога:

У св. Ефрема постоянно присутствует диалектика между этим апофатизмом и любящим ответом на все, что открыл Бог, между молчанием и речью, смирением и дерзновением[934], и главное — что через эту пропасть Бог протягивает Свою руку.

Брок выделяет в сочинениях св. Ефрема три способа Божественного самооткровения. Оно происходит через: 1) прообразы и символы, которые имеются и в природе, и в Свящ. Писании; через 2) имена или метафоры, которые Бог позволяет использовать по отношению к Самому Себе в Свящ. Писании, и, самое главное, 3) в Воплощении. Для нашего исследования дискурса св. Ефрема важно отметить, что первые два способа подразумевают своего рода воплощение в языке, в некотором смысле параллельное воплощению во плоти, поскольку этим обосновывается поэтическое богословие св. Ефрема. Лишь благодаря снисхождению Бога и Его приспособлению к человеческому уровню мы можем вообще говорить о Боге. В качестве аналогии св. Ефрем предлагает следующую занимательную зарисовку: некто, стремясь научить попугая говорить, прячется за зеркалом, так что попугай воображает, что разговаривает с себе подобным; нечто подобное проделал и Бог, снизойдя со Своей высоты и заимствуя у нас наши собственные обыкновения. Бог облек Самого Себя в метафоры: в Свящ. Писании говорится об ушах Бога, чтобы дать нам понять, что Бог слышит нас, о глазах Бога — чтобы показать, что Бог видит нас. Бог облек Самого Себя в наш язык, чтобы мы могли облечься в Его образ жизни[935].

Но даже с учетом этого наши рассуждения оказываются косвенными и многозначными, поскольку мы никогда не способны выразить реальность с помощью нашего ограниченного языка. Св. Ефрем возражает тем, кто, как они полагают, могут сразу точно понять, о чем говорится в Свящ. Писании:

«Если бы только существовал единый смысл слов Писания, тогда первый взявшийся толкователь обнаружил бы этот смысл, а другие слушатели не испытали бы ни трудов поиска, ни радости обретения… Каждый человек понимает в соответствии со своими способностями и толкует так, как ему даруется»[936].

«Кто способен охватить всю величину того, что можно открыть в едином изречении Твоем? Ведь мы оставляем в нем намного больше, чем забираем, подобно жаждущим людям, пьющим из источника»[937].

Один из путей, которыми ограниченный человеческий язык может стать безграничным, заключается в использовании парадоксов и противопоставлений — невыразимая истина находится где–то между противоположностями. В одном ярком гимне о приближении к Богу[938]св. Ефрем балансирует между молчанием, подобающим своему слабому естеству, и любовью, побуждающей его воспевать в присутствии Бога:

«Учение Твое — новое вино: оно возвышает всякого, кто опьянен им и посему забывает свою слабость, и бесстрашно дерзает говорить, превосходя робость и молчание».

Однако разум настойчиво ставит под вопрос эту возможность — а подобает лишь молчание, поскольку разговор о том, что невозможно познать и понять, обречен быть бессмысленным. Диалог между этими двумя полюсами проводится через девятнадцать строф, а на вершине происходит обращение к евангельскому повествованию: Иоанн вопиет о своем недостоинстве, как говорит рассудок, в то время как любовь вспоминает грешницу, целовавшую ноги Иисуса и помазавшую их.

Такого рода парадоксы и противоположности особенно сосредоточены в теме Воплощения: антиномии бессмертного/смертного, великого/малого, высокого/низкого и т. д. хорошо разработаны, вызывая чувство изумления перед тем, что невозможно четко сформулировать. Св. Ефрем может выразить это особенно убедительно в связи со своим решительным утверждением истинности человеческого тела и реальности Воплощения Христа, что направлено против маркионитов и манихеев. Он неоднократно обращается к противопоставлению Адама и Христа, Евы и Марии, чтобы показать историю спасения:

Уровни смысла выдвигаются благодаря образу одежды и главному противопоставлению. Св. Ефрем, более чем кто–либо иной среди его современников в греческой святоотеческой литературе, размышляет о значении Девы Марии, даже влагая в Ее уста некоторые из «Гимнов о Рождестве»[940].