Из того, какой объем обычно отводится Синезию Киренскому в обзорах по истории Церкви, может показаться, что он был сравнительно маловажной фигурой. Его значение, однако, более велико, если рассматривать его как представителя той эпохи, в которую он жил[1159]. Синезий привлекает внимание филологов–классиков, византинистов и историков поздней Античности; причина этого становится ясна, если начать изучать его жизненный путь.

Синезий был хорошо образованным, заметным человеком среди местного населения, принадлежавшим к высшему слою общества; в итоге он стал епископом[1160]. Это было бы не столь удивительном, если бы не явная недостаточность христианских убеждений и не «языческие» установки в его сочинениях. На более ранней стадии развития исследований множество восторженных трудов было написано об этом образованном эллине, и много внимания было посвящено вопросу о том, когда произошло его обращение[1161]. Однако в его сочинениях, носящих очень личный характер, нет ни следа какого–либо кризиса или перемены в его вере; он не испытывал духовных исканий своего современника, блаженного Августина. Как некоторые предполагают, он незаметно пришел в Церковь, едва ли окончательно утвердившись в этом решении, как вдруг на него свалились епископские почести; и даже после этого не произошло очевидного перелома в его мышлении и окружении. Он жалуется на перемены в своем образе жизни; его переписка включает в себя также послания церковного характера; но христианство, безусловно, не представлялось ему тем, что коренным образом меняет его ценности или убеждения. Брегман[1162]утверждал, что, по существу, он остался неоплатоником, однако некоторые другие исследователи приходили к выводу, что он с самого начала был христианином[1163]— в Кирене археологами был найден дом, принадлежавший христианину с тем же именем, что у его отца[1164].

То, что нам известно о Синезии, восходит по большей части к его сохранившимся сочинениям. Они включают в себя ряд небольших трактатов, некоторое количество гимнов и собрание писем[1165]. Трудности с определением дат его рождения, смерти и большинства событий его жизни обусловлены нехваткой конкретных свидетельств. Ни одно из его писем не датируется временем позже 413 г., и к тому же, по всей видимости, ему не было известно об ужасной расправе, которую в 415 г. учинили христианские фанатики над почитаемой им Гипатией[1166]. Поэтому окончание его жизни можно установить с некоторой долей вероятности; определенно ясно, что, будучи епископом, он прожил недолго, поскольку, по всей видимости, Феофил рукоположил его около 411 г. Сколько лет ему было во время всех этих событий — это вопрос, являющийся предметом серьезных споров; дату его рождения относили самое раннее к 360, самое позднее — к 375 г.[1167]

Ранее считалось, что наиболее надежно датируемым событием в его карьере был его визит в Константинополь, длившийся три года, с 399 по 402 г.; однако эта датировка была с успехом оспорена и перенесена на два года ранее[1168]. Синезий был избран своими согражданами, жителями Пентаполя, чтобы представлять их интересы перед императором. Эта область Ливии была финансово разорена, и Синезий в итоге добился некоторого сокращения налогов. Показательно, что сограждане обратились к нему, именно таким образом сделав его послом. Это проливает свет на его избрание епископом Птолемаиды: он поддерживал свою паству скорее какпатрон, чем как духовный отец, в частности защищая людей от жестокого префекта Андроника, отлучение которого считается первым зафиксированным случаем такого рода[1169]. То, что пугало его в принятии епископского сана, — это появление огромного бремени судейства в местных диспутах и переписки в защиту частных лиц, стремившихся добиться справедливости или получить продвижение. Ранее он уже занимался подобного рода деятельностью, но без ущерба для своей философии[1170]. Очевидно, большую часть жизни он был местным землевладельцем и гражданином, наделенным определенными административными функциями. Он имел «джентльменские» увлечения: посвящал себя литературе (его сочинения представляют собой почти мозаику из аллюзий на классических авторов, в особенности Платона, Плутарха и Гомера)[1171]и бегам (он был знатоком вооружений, собак и лошадей)[1172]. Он отличался глубоким патриотизмом эллина; решение военных и экономических проблем империи и его провинции заключалось для него в формировании армии из граждан, полностью заинтересованных в защите своей собственности, а не из профессиональных наемников, не имеющих личной мотивации к чему–либо иному, кроме разграбления местного добра. Его приверженность этой позиции проверялась на практике несколько раз за время его жизни, когда племена варваров наводняли сельскую местность, а Синезий лично возглавлял организацию местной самообороны[1173]. Его идеалом была философия, т. е. оставление общественной жизни ради созерцания и занятий искусством; однако, будучи верен классическому греческому духу лояльности к полису, он неоднократно откликался на призывы своего чувства долга[1174]. Рукоположение в епископа было для него просто кульминацией общественного служения, составлявшего его жизненный путь.

Кроме того, известно, что Синезий для получения высшего образования отправился в Александрию, где учился у знаменитой дочери Теона, Гипатии; что он посещал Афины и определенно считал, что Александрия превзошла более древний центр учености[1175]; что он женился в какой–то момент после своего возвращения из Константинополя, при этом обряд бракосочетания проводил патриарх Феофил, который позднее рукоположил его в епископа[1176]. Его тесная связь с Александрией будет рассмотрена далее на материале его переписки.

Датировка писем Синезия, по–видимому, охватывает период с 395 г. до конца его жизни. Последовательность писем в обычных изданиях явно не соответствует хронологии, и во многих случаях имеются сомнения относительно того, возможна ли реконструкция хронологического порядка. Многие из этих писем носят живой, личный характер, несмотря на соответствие риторическим условностям того времени и предназначенность для публикации; в них не только можно собрать информацию о личности автора, но также получить яркие впечатления о жизни и обществе эпохи. Корреспондентов Синезия было около сорока, к некоторым из них сохранилось лишь по одному или два письма. Наибольшее количество писем адресовано Евоптию, его брату, Геркулиану и Олимпию, двум его товарищам по учебе в Александрии, а также к Пилемену и Троилу, известному ритору, — с ними обоими он познакомился в Константинополе[1177]. В этих письмах он проявляет мастерство рассказчика, юмор и задушевность. Одно из писем, в наибольшей степени ставшее объектом дискуссий, послание 4[1178], представляет собой великолепный рассказ о прибрежном морском крушении по пути из Александрии в Кирену. Все идет не так, как надо, и, когда судно попадает в бурю, находясь от суши дальше, чем могло бы быть, в последней сцене капитан и половина команды оставляют румпель и веревки, ради того чтобы делать поклоны и читать священные свитки: они евреи, и началась суббота! Письмо написано с некоторым чопорным юмором; по прочтении оно создает впечатление некой эскапады благодаря легким преувеличениям; в нем содержатся многочисленные литературные аллюзии и цитаты. Оно наполнено популярными суевериями того времени[1179], помимо того что живо отражает пестроту национального состава александрийских моряков.

Среди подобного рода жемчужин частной переписки рассеяны несколько писем к Феофилу, которые касаются сложных церковных дел и содержат просьбу дать свое суждение, а также письма, в которых Синезий говорит о своем умонастроении в то время, когда он раздумывал о возможном рукоположении. Но вероятно, более всего интересны семь его писем к Гипатии. Согласно Сократу[1180], Гипатия была наиболее выдающимся философом своего времени, она увлекалась платонизмом Плотина, и ученики стекались к ней издалека; будучи дочерью выдающегося математика, она не навлекала на себя ни тени сплетней, хотя постоянно вращалась в мужском обществе. Письма Синезия указывают на тот уровень дружбы, основанной на философии, и почитания, которое она вызывала у своих учеников, и даже в тяжелые времена своего епископства, когда все, казалось, было настроено против него, а трое его сыновей умерли, он обращался за утешением именно к язычнице Гипатии[1181]. В более ранний период он просит ее оценки перед публикацией некоторых своих сочинений[1182].

Трактаты, написанные Синезием, свидетельствуют о его обширных литературных способностях и многообразии его интересов. Сочиненный во время его визита в Константинополь трудDe regnoпредставляет собой речь, обращенную к императору Аркадию от лица сограждан, а трудDeprovidentiaявляется аллегорическим пересказом мифа об Озирисе и Тифоне, в котором иносказательно комментируется современная ему политическая и нравственная ситуация при дворе в Константинополе[1183]. После возвращения в Пентаполь[1184]он сочинил комичную софистическую речь «Похвала плеши», задуманную как ответ на трактат Диона Хризостома, в котором восхвалялись волосы; более глубокомысленное сочинение «О снах», которое, в совокупности с его «Гимнами», может помочь нам наилучшим образом проникнуть в суть его философской и богословской позиции; «Дион», интереснейший комментарий о его образе жизни и соотношении его философского и софистического идеалов. Две речи о политической ситуации в Пентаполе[1185]и несколько фрагментов гомилий завершают перечень его сохранившихся трудов, за исключением любопытного описания «астролябии», которую он послал Пеонию вместе с самим инструментом. Как и многие другие в поздней Античности, он рассматривал себя как эллина, сочетая приверженность к философии и риторике с практической, политической, литературной деятельностью, а также увлечением мистикой[1186]. Синезий даже построил механизм для дальнего метания снарядов в противника[1187].

Из приведенного обзора должно стать понятно, что жизнь и сочинения Синезия, по–видимому, оттеняют и позволяют лучше понять некоторые темы, поднятые в предыдущих частях. 1) Как и Евсевий, он обращается к императору: как соотносятся их подходы? 2) Как и св. Григорий Богослов, он ощущает напряжение между риторикой и философией, однако достигает равновесия: как он пришел к позиции созерцательного и активного гуманиста? 3) Он парит между христианством и эллинством, по всей видимости, не различая коренного противостояния между ними: почему он не ощущал те же противоречия, что и Каппадокийцы? Каждый из этих вопросов стоит рассмотреть подробнее.

1) Традиции панегирика сказались на отношении Евсевия к Константину, которое стало похожим на неприкрытую лесть, даже если ее и можно понять с учетом обстоятельств. В противоположность этому в речи Синезия содержится открытая критика состояния императорского двора Аркадия, так что исследователи даже считают, что это не могли быть те настоящие слова, которые он говорил перед императором; эта версия была оспорена Лакомбрадом, однако позже утверждена вновь; сейчас считается, что с этим обращением частным образом ознакомился Аврелиан и другие лица с похожими политическими взглядами[1188]. Речь Синезия — в не меньшей степени, чем речь Евсевия, — соответствует старым традициям и условностям; однако он использует их для того, чтобы создать картину идеального царя, подразумевающую критику современной ему политики и стиля правления Аркадия. «Речам о царстве»[1189]Диона Хризостома он обязан в значительной степени, но без рабского подражания. Что он действительно делает, — так это вступает в дебаты при дворе о политике, в частности озвучивая опасения по поводу мощи и влияния готов на высоких должностях[1190]; однако он делает это в форме увещевания молодого императора к подражанию идеалу царя–философа, который прежде всего властвует над своими собственными страстями (главы 6 и 22); царя–пастыря (главы 5—6), чья забота о своем стаде носит характер личный, открытый и прямой; царя–отца, чье присутствие есть образ Божий на земле — он призван подражать Божеству, особенно в своей благости и предусмотрительной заботе о свбем народе (главы 4—5). Исходя из этого идеала, Синезий заключает, что Аркадий должен оставить свой изолированный, закрытый и роскошный образ жизни, стать открытым для просителей, изгнать чужеземцев и возглавить состоящую из граждан армию, защищая государство — несколько нереалистичная и анахроничная просьба в условиях ранневизантийского мира. Однако очевидно, что Синезий, отнюдь не будучи подобострастным льстецом, подобно Евсевию, по крайней мере в конфиденциальной обстановке позволял себе откровенную критику. Эту разницу частично можно объяснить тем, что Синезий по–настоящему почитал классические идеалы Гомера и Платона. Он был деятелем скорее литературным, нежели политическим.

2) Это желание вдохнуть в общество идеалы прошлого также объясняет тот факт, что он не разделял философию и риторику[1191]. Согласно «Посланию 154», Синезий написал сочинение «Дион» в связи с нападками в его адрес, по поводу того что он предает философию, заботясь об изяществе и гармонии стиля и любя литературу. Синезий отвечает, критикуя современных ему философов, которые отказывались от наслаждения красотой и гармонией в речи и в жизни. «Я знаю, что я человек; я не бог, чтобы быть твердым перед лицом всякого удовольствия, и не зверь, чтобы услаждаться телесными удовольствиями». Какая страстная привязанность, спрашивает он, более свободна от страстей, чем жизнь, проведенная в литературных трудах? В своих критических замечаниях он упоминает некоторых «иностранных философов», которые проявляют особую крайность в аскезе, не принимают участия в общественной жизни и становятся нелюдимыми, спеша освободиться от природы. Хотя высказывались и противоположные мнения[1192], представляется невозможным не увидеть в этом критику чрезмерности христианских монахов. В этом трактате Синезий отстаивает эллинское понятие «середины», противопоставляя ему все свойственные тому времени крайности. В историческом романе Чарльза Кингсли «Гипатия» (1853) Синезий весьма удачно описан как «единственный христианин, которого он когда–либо слышал от души смеющимся».

Если, занимаясь философией, он отказывается принимать модные тогда крайние идеалы, примерно то же самое можно сказать и о его оценке софистического образа жизни. Юрист и ритор, ведущий зажиточную жизнь за счет вознаграждений за свои услуги или же сочиняющий элегантные, но бессодержательные речи, равным образом должны быть подвергнуты порицанию. В своих письмах Синезий просит своих друзей удалиться от карьерных амбиций и посвятить себя философии. Это не означает отсутствие патриотизма или же полное оставление общественной деятельности: ведь философия должна быть венцом риторики, и никакая другая наука не подходит столь прекрасно для управления делами, как такая философия. Синезий сожалеет, что в его дни обстоятельства не дают возможности философу управлять государством. Как уже отмечалось, он обращается к идеалу царя–философа[1193]. В качестве образца предлагается Дион Хризостом, потому что, даже будучи философом, он сохранил свои способности софиста, элегантность языка и политическое влияние на Траяна.

Синезий, считавший себя философом, проявлял любовь к софистическим упражнениям (классический пример — его «Похвала плеши») и участвовал в общественной жизни. Он придерживался не соответствующего его времени убеждения, что философ вносит вклад в построение общества. Даже когда перед принятием епископского сана он с досадой сожалеет о потере свободного времени, ему нравится думать о себе как о философе–священнике[1194].

3) Богословие Синезия особенно интересно. Кроме «Гимнов» и трактата «О снах» он мало где прямо рассматривает богословские или даже философские вопросы, однако употребляемые им явные аллюзии проясняют для нас нечто важное. Даже в его «Похвале плеши» есть богословские замечания: лысина имеет отношение к божественному, это святыня Бога, через которую мы получаем мудрость; поскольку'в волосах нет ума, но присутствуют животные признаки и все то, что противоположно Богу, они суть нарост несовершенной материи[1195]. В сочинениях, касающихся политики, мы видим старую, сопряженную с монотеизмом идеализацию империи, которая сопровождается общей верой в то, что при хорошем поведении людей Бог через Промысл проявляет свою благосклонность. Этот теизм общего характера не содержит практически ничего, что отличало бы его от христианского теизма, и при этом отсутствуют следы специфически христианских убеждений, а языческие мифы используются обильно, по крайней мере в литературной форме. В «Дионе» сообщается, что Синезий разделяет идеал языческих и христианских философов, подразумевающий свободу от страстей и созерцание Божественного. В трактате «О снах» его привлекает возможность дивинации и предсказаний, что имеет теоретическое основание в неоплатоническом учении об универсальной симпатии во вселенной, представляющей собой единый организм. Он утверждает важность снов как пути, по которому душа может восходить к Богу, если воображение умерено философским различением вещей. Однако в «Гимнах» видно, сколь малую разницу он видел между неоплатоническим мистицизмом, который был свойствен ему на протяжении всей жизни, и тем родом христианства, которое он поддерживал. Использует ли он христианскую или языческую систему образов, языческую или христианскую религиозную терминологию либо смешивает то и другое, характер его благочестия остается тем же самым. Нет резкого изменения в стиле, содержании или настрое. Обращается ли он к Богу «Повелитель молний, что превыше богов», как в языческих гимнах Зевсу, или же «Источник Сына, Форма Отца», или «Бог, славный Сын и вечный Отец» — мы видим ту же самую духовную основу[1196]. Брегман[1197]считает, что у Синезия обращения из язычества в христианство вообще не было: скорее, находясь в союзе с христианами, так же как и он лояльными к эллинским имперским традициям, он с радостью заменил языческие символы и культовые практики христианскими, равным образом недостаточными для истинного Божества. Другие, как отмечалось выше, полагали, что он всегда был не кем иным, как христианином, литературная выразительность которого просто соответствовала классической традиции[1198].

Если бы Синезий попал под разбирательство, его могли бы осудить за «эту его эклектичную смесь, которую он называл философским христианством»[1199]. По–видимому, в его мысли не было какого–либо отчетливого перелома или даже эволюции, поскольку все «Гимны», как представляется, написаны приблизительно в одно и то же время, как те, в которых используется философская фразеология, так и те, где применена христианская[1200]. Синезий, по–видимому, так и не приобрел обычного для христиан ощущения «исключительности». Большинство отцов Церкви, несмотря на наличие классического образования, чувствовали необходимость поддерживать традиционное убеждение в том, что христианство носит иной, особый характер, несовместимый с синкретическими компромиссами; в теории, если даже не на практике, с язычеством следует бороться, а не сотрудничать. Как епископ, Синезий соответствовал церковной традиции — противостоял отклонениям от ортодоксии и поддерживал должные нравственные стандарты, пользуясь здоровым уважением за свое служение в качестве священника Божия[1201]. Однако это являлось продолжением его патриотизма: даже в раннем философском сочиненииDeprovidentia,говоря о готах — «арианах», он утверждает, что они вносят новшества в «нашу религию», при этом явно отождествляя себя с официальной ортодоксией. Римская империя всегда была для него «божественным установлением», своим успехом и стабильностью обязанная богам или Богу, и в соответствии с этим отклонения в вероучении или антиобщественное поведение равным образом понимались им как недопустимые с точки зрения политической. С богословской точки зрения Синезий сам требовал возможности честного инакомыслия, однако он не мог поддерживать разногласия, вызывавшие рознь.

Прежде вступления в церковную должность Синезий ясно дал понять свою позицию:

«Конечно, я никогда не смогу убедить себя считать, что душа имеет происхождение более позднее, чем тело. Я не скажу также, что мир и части, его составляющие, должны погибнуть. Признаваемое всеми воскресение я считаю чем–то священным и неизреченным… Философский ум, будучи созерцателем истины, допускает употребление лжи… Я полагаю, ложь может быть полезной для народа, а истина — вредной для тех, кто недостаточно силен, чтобы твердо взирать на очевидность сущего… Если это позволят мне законы нашего священства, я мог бы принять священный сан [при условии, что буду иметь возможность] дома заниматься философией, а вовне распространять предания…»[1202]

Для Синезия подлинное различие проходило не между христианством и язычеством, а между философией и народными мифами. Его обращение к философии и было предположительно самым важным поворотным моментом его жизни[1203]. Возможно, утверждения о том, был ли Синезий в действительности христианином или нет, свидетельствуют больше о понимании христианства самими говорящими, чем о Синезии или даже об эпохе, в которую он жил.