Apophthegmataвозникают в необразованной, а подчас и враждебной образованию среде; в среде, где книги, письменность и вероучение всегда занимали второе место по отношению к образу жизни и жизненным принципам. Насколько бы аутентичными ни были изречения отцов, их содержание рисует крайне схематичную, импрессионистскую картину жизни египетских пустынь, состоящую из совершаемых подвижниками подвигов и добродетелей. Важно помнить, какое огромное влияние оказала эта литература на формирование идеалов христианского благочестия на много столетий вперед. Ряд историй из жизни старцев поражают современного читателя своей эксцентричностью, а одержимость сексуальными искушениями кажется сегодня психологически неизбежной в ситуации, в которую они поставили сами себя. Но в то же время здесь встречаются жемчужины вечной мудрости, а также удивительно трогательные сцены. Один брат уходит из общины, надеясь преодолеть свой гнев в уединении, где вокруг никого не будет. Однако его кувшин воды трижды опрокидывается, и он в приступе гнева разбивает его. Тогда он возвращается обратно в общину, уразумев, что для борьбы с грехом в любом месте необходимо терпение, и в первую очередь помощь Бога[401].

Большинство этих ярких картин теряют свою живость, если свести их к кратким пересказам. Но чтение самих текстов наполняет нас волнующими впечатлениями от терпения и доброты, мудрости и человечности, радушия и искренности изображенных персонажей. Чаще всего эти истории повествуют о людях, чья вера обнаруживается в смирении, целомудрии и борьбе против диавольских искушений, борьбе, которую они изведали на собственном опыте, даже если сегодня мы склонны приписывать ее игре разгоряченного воображения. В целом крайности аскетизма уступают место умеренности и здравому смыслу: «Мы были научены умерщвлять не тело, но страсти», — говорит Пимен Исааку[402]. И зачастую терпение требуется в самых обычных ситуациях:

«В другой раз, во время собрания в Скиту, отцы хотели испытать авву Моисея. С презрением к нему говорили они меж собою: “Для чего этот эфиоп ходит в наше собрание?” Моисей, услышав это, молчал. Когда братия разошлись, отцы спросили его: “Ужели ты нимало не смутился, авва?” Он же отвечал им: “Я потрясен, и не могу говорить (Пс 76: 5)”»[403].

Едва ли подобные случаи расовой неприязни всегда носили характер испытания.

Поверхностная оценка отшельнического идеала позволяет предположить, что миросозерцание отшельника эгоцентрично, что он ищет личного спасения, пренебрегая общественным благом. Типично изречение прп. Антония:

«Кто живет в пустыне и в безмолвии, тот свободен от трех искушений: от искушения слуха, языка и взора; одно только у него искушение — искушение в сердце»[404].

Однако есть и такое анонимное изречение:

«Если увидишь юношу, по своей воле восходящего на небо, схвати его за ногу и верни на землю, ибо сие ему не полезно»[405].

Apophthegmataобнаруживают искреннее желание отшельника искоренить свое «я» и в смирении поставить на первое место благо других. Примечательна история Иоанна: однажды вместе с другими братьями он совершал ночной переход и проводник сбился с пути. Однако, вместо того чтобы бранить проводника, Иоанн сделал вид, будто он нездоров и не может продолжать путь до утра[406].

Мир, в который мы попадаем благодаря этим текстам, — это мир обоюдного наставничества и ученичества. По мнению Ги, основой духовного образования в пустыне являлось авторитетное слово[407]; изречение опытного аскета было исполнено Духом и могло подвигнуть воспитанника к действию. Поэтому в сборниках так много диалогов между учителем и учеником. Апофтегмы настаивают на послушании, однако это послушание не является подчинением своду правил, оно всегда помещено в контекст отношений между старцем, выступающим в качестве образца, и подражающим ему воспитанником.

«Один брат спросил авву Пимена: “Со мною живут братия; позволишь ли мне давать им приказания?” Старец отвечал ему: “Нет! Но ты сам сперва сделай дело, и если они хотят жить по–твоему, то увидишь, что должно им делать”. Брат сказал ему: “Но они, отец, сами желают, чтобы я делал им приказания”. Старец отвечал: “Нет, — но ты будь примером для них, а не законодателем”»[408].

Подобные истории проливают свет на характер самихApophthegmata: заучивание правил заменяется в них повторением заповедей и следованием образцам, причем в изречениях отдельных старцев можно порой встретить прямо противоположные советы. Опираясь на наблюдения Ж. — К. Ги, ряд исследователей[409]пришли к выводу, что в монашеской общине наставник и его подопечный достигали духовной зрелости совместными усилиями.

Парадоксально, но изображаемое в этих текстах сообщество отшельников на деле оказывалось «школой», где наставление и обучение чаще всего происходило в молчании. Просьба о словесном «наставлении» могла столкнуться с совершенно неожиданной реакцией, целью которой было перенаправить внимание ученика от слов к примеру или же от предполагаемой компетентности наставника к собственным неоправданным ожиданиям. Как правило, «слово» старца представляло собой не универсальный совет, но касалось конкретной ситуации и происходило из вдохновенного понимания того, в чем нуждается спрашивающий. Иногда слов вообще не было, а иногда вместо них рассказывалась поучительная притча. Часто давалось некое задания, требующее послушного и точного исполнения, благодаря чему послушник учился отрекаться от собственной воли. Действительно, большая часть историй вращается вокруг близких взаимоотношений аввы и его ученика, так как именно совместная жизнь развивала терпение и послушание.

«Авва Пимен говорил: “Не думай о своем достоинстве, но прилепись к человеку, который хорошо живет”»[410].

Новичок доверялся более опытному монаху, и их взаимоотношение вскрывало греховные помыслы ученика и подвигало его к их исцелению. Иногда этому содействовала откровенность самого старца, рассказывавшего о своей постоянной борьбе со страстями, или же его солидарность с учеником в покаянии. Выше всего ценилось наставление примером, а не предписанием. Пимен говорил, что учитель, сам не исполняющий того, чему учит, «подобен источнику, который всех напояет и омывает, а сам себя не может очистить»[411]. Исаак рассказывал, как он был разочарован тем, что Кроний никогда не говорил ему, что делать; однако старец отказался давать распоряжения и предложил брату Исааку просто делать то же, «что на его глазах делает он».

«С того времени я предварял старца и делал то, что он хотел делать. Сам же он если что делал, то делал молча и таким образом научил меня делать молча»[412].

Смирение опытного старца–наставника вновь и вновь изображается как важный элемент отношений с более молодым монахом, отношений, в которых проверяется терпение и искренность самого учителя.

Взаимная проверка братьями друг друга наиболее поучительно предстает в рассказах об отношениях между простыми, неграмотными монахами и учеными неофитами. Арсений, будучи одним из наиболее знаменитых аскетов, был также наставником царевичей Аркадия и Гонория:

«Спрашивал некогда авва Арсений одного египетского старца о своих помыслах. Другой брат, увидя его, сказал: “Авва Арсений! Как ты, столько сведущий в учении греческом и римском, спрашиваешь о своих помыслах у этого простолюдина?” Арсений отвечал ему: “Римское и греческое учение я знаю, но азбуки этого простолюдина еще не выучил”»[413].

ВApophthegmataможно найти некоторые свидетельства напряженности в отношениях между греками и коптами, образованными и безграмотными. Пустынники расходились в оценке значения книг, а также назидательных историй, подобных той, что рассказывает Евагрий:

«Однажды по какому–то делу было собрание в Келлиях, и авва Евагрий говорил тут. Пресвитер говорит ему: “Мы знаем, авва, что если бы ты был в своей стране, уже давно мог бы быть епископом и начальником над многими; а теперь ты сидишь здесь, как странник”. Авва Евагрий хотя был тронут сим, но не смутился и, кивнув головою, сказал ему: “Точно так, отец! Однажды я говорил, — теперь отвечать не буду, даже дважды, но более не буду (Иов 39: 35)”»[414].

Еще одна история рисует замешательство другой стороны. Один старец был поражен, найдя Арсения лежащим на кровати с подушкой; тот был болен и находился под присмотром пресвитера. Пресвитер расспросил старца и тот признался, что прежде был пастухом и вел жизнь более трудную, нежели теперь в келье, где ему было гораздо спокойнее. Тогда пресвитер сказал:

«“Видишь ли ты сего авву Арсения? В мире он был отцом царей; тысячи слуг… предстояли ему, и драгоценные ковры были под ногами его! Ты, будучи пастухом, не имел в мире того успокоения, которое теперь имеешь; а он имел в мире все удовольствия, теперь же не имеет их. Итак, ты теперь покоишься, а он терпит нужду”. Услышав это, старец пришел в сокрушение, поклонился и сказал: “Прости мне, авва, согрешил я”»[415].

В целом ряде историй обнаруживается акцент не столько на духовном умозрении и изучении книг, сколько на практическом обучении. В некоторых не одобряется даже изучение Свящ. Писания. Мы узнаем, что Арсений не хотел отвечать на вопросы, связанные со Свящ. Писанием[416]. Пимен ничего не мог сказать человеку, желавшему поговорить с ним «о Писании, о предметах духовных и небесных»; когда же его спросили почему, то он ответил:

«Он от вышних и говорит о небесном, а я от дольних и говорю о земном. Если бы он говорил со мною о душевных страстях, я ответил бы ему; но он говорит о духовном, чего я не знаю[417]».

Другая история повествует о прп. Антонии, который спрашивал братьев, как те поняли некий текст из Свящ. Писания. Каждому брату, выслушав его ответ, старец говорил: «Ты не понял». Когда же его самого попросили объяснить текст, старец ответил: «Я не знаю». Тем не менее старое предположение, что монахи–пустынники в большинстве своем были неграмотны и что Библия не играла большой роли в их жизни, ныне решительно отвергается[418]. Свящ. Писание заучивалось наизусть; отдельные стихи читались во время борьбы с диавольскими искушениями; размышление над Свящ. Писанием, предполагавшее его устную декламацию, обычно сопровождало ручной труд. Собираясь для совершения литургий, монахи пели псалмы и зачитывали священные тексты. На самом деле Писание пронизывало всю жизнь монахов, однако их заботила не тщательная и вдумчивая экзегеза ученого, а практическое и интуитивное применение библейских речений и образов к той или иной ситуации, зачастую с помощью аллегории.