Если бы не участие в христологическом споре, то св. Кирилл, вероятно, вошел бы в историю как автор комментариев на Свящ. Писание[1430]— большинство его сочинений может считаться в определенном смысле экзегетическими, хотя и не все они представляют собой комментарии в строгом значении этого слова. По–видимому, св. Кирилла привлекали возможности диалогической формы; она использована в сочинении «О поклонении в Духе и истине»[1431], в котором представлены несколько бесед между ним и неким Палладием. Вопрос, поставленный в начале, заключается в следующем; как увязать утверждение, которое мы находим в Евангелии от Матфея, что ни одна йота или ни одна черта из Закона не исчезнет, с высказыванием из Евангелия от Иоанна, что Отцу будут поклоняться не в Иерусалиме, а в духе и истине?[1432]Хотя иногда это сочинение рассматривается как комментарий на отдельные места из Пятикнижия, тем не менее оно представляет собой исследование христианского отношения к Закону.

Подход св. Кирилла, по существу, традиционен: праведность достигается не через Закон, а через Христа. Моисей не может освободить человечество от тирании диавола; ведь Учитель Моисея — Христос. В Новом Завете св. Кирилл находит отправные моменты для доказательства того, что Моисеев завет с Богом — образ и тень, что праведность христиан должна превзойти праведность книжников и фарисеев. То, что пророки осуждали жертвы иудеев, указывает на ту чистую Жертву, которая будет принесена в Новом Завете (здесь мы видим новое обращение к старому христианскому апологетическому аргументу). Закон был написан ради нас (δι' ημάς), и его предписания действуют на двух уровнях — на буквальном, практическом уровне для исторических израильтян, но также как образ духовного закона Церкви. Всевозможные предписания Закона (например, о возмещениях за кражу в Исх 22) можно обратить в духовные заповеди с глубоким смыслом, а именно в повеления о праведности и любви друг к другу. Закон свят, особенно если правильно понимать его двойное значение. В самом деле, весь Закон заключается в том, чтобы любить Бога и ближнего (эта мысль опирается на Мф 22: 40, Рим 13,1 Ин 4: 20); благодаря этому мы видим, как следует понимать актуальность Десяти заповедей для христиан.

Помимо этого, св. Кирилл считал, что истинный смысл Закона проясняется в контексте драмы грехопадения и искупления[1433]. Мотив ссылки и духовного голода, за которыми следует покаяние и возвращение к лучшей жизни, прослеживается в различных библейских повествованиях: переселение Авраама и исход из Египта представляют собой примеры того, как Божественная благодать приводит к обращению. Таким образом, перед нами не просто комментарии на избранные места Пятикнижия, а прочтение Библии в свете определенной темы, нацеленное на разработку того, что можно назвать «библейским богословием», созданным в связи с пятью книгами Закона. Цель — выявить человеческое затруднение и его разрешение во Христе, а также показать, что использование иудейских Писаний в христианстве является органической частью всей богословской конструкции.

Почти все, что мы здесь находим, встречается и в сочинениях, написанных до св. Кирилла. Он не вводит новых категорий или идей. Но в некотором смысле этот труд представляет блестящее обоснование самого метода — подхода, который иначе может показаться произвольным. Вместо того, чтобы распыляться в аллегориях на каждый стих, св. Кирилл сосредоточивается на впечатляющей связности, отличающейся своим цельным охватом отличительных черт христианской веры. Естественно, аллегория играет существенную роль, однако она является частью общего типологического подхода, соотносящего два Завета между собой с помощью систематической богословской экспозиции, в которую включены все связи. В эпоху св. Кирилла в контексте борьбы с иудеями такой подход оказывался мощным оружием — более эффективным, чем разграбления и метание камней в уличных баталиях.

Еще одно сочинение св. Кирилла, где он обращается к Пятикнижию, возможно, написано в это же время, поскольку в этих работах имеются перекрестные ссылки. Этот труд, «Изящные изречения»(Glaphyra),намного больше похож на комментарии[1434]. Но и здесь св. Кирилл не предпринимает попытки рассматривать текст стих за стихом. В некоторых местах он цитирует библейский текст и подробно толкует, но такое бывает далеко не всегда: например, он ни разу не цитирует повествование об Адаме из книги Бытия — весь этот рассказ осмысляется исключительно в перспективе его завершения (άνακεφαλαίωσις) во Христе и почти все библейские цитаты, приведенные там, относятся к Новому Завету. Таким образом, придерживаясь порядка изложения, представленного в Пятикнижии, но не привязываясь к каждой подробности библейского текста, св. Кирилл рассматривает избранные места и темы, которые можно наиболее плодотворно истолковать в свете христианства. Как и большинство крупных богословов, он работает с «каноном внутри канона», сосредоточиваясь на наиболее ярких отрывках, побуждающих его говорить о том, чему он придает наибольшее значение в сфере богословия, или хотя бы предоставляющих возможность для этого. Любопытно, что рассказ о сотворении мира вообще не привлекает его внимания. Космогония занимала умы св. Василия и многих других, однако св. Кирилл не проявляет интереса к этому предмету за пределами своего апологетического трактата, направленного против Юлиана. Когда он имеет дело с толкованием Ветхого Завета, его главной целью является доказательство того, что христианство имеет ключ к его подлинному смыслу[1435]. Поэтому во вводной части он утверждает, что все в писаниях Моисея прикровенно отсылает к тайне Христа. Во всем тексте сочинения прослеживается его склонность выбирать те библейские места, в которых традиционно усматривалось прообразовательное значение, с целью выявления духовного смысла Ветхого Завета. При этом неудивительно, что книгам Левит, Числа и Второзаконие посвящено по одной книге «Изящных изречений», на Исход написано три книги, а более всего на Бытие — семь.

Труды св. Кирилла по толкованию Пятикнижия имеют особое значение, поскольку их избирательность указывает на его основные интересы в сфере богословия на момент написания этих сочинений. По–видимому, Уилкен верно предположил, что эти труды появились именно на фоне противостояния с иудеями; помимо этого, в данных работах содержатся указания на базовые представления св. Кирилла о человечестве, грехе, искуплении, Христе и практических аспектах христианства. Как отметил Уилкен, мысль о превосходстве Христа над Моисеем и типология «Адам — Христос» — важные сотериологические мотивы в христологии св. Кирилла[1436]. Уникальность Христа заключается в том, что Он восстановил в человечестве утраченный образ Божий; мотив «восстановления» для св. Кирилла — это и связь с прошлым, и представление о будущем. Именно из–за того что Несторий был угрозой для фундаментальных элементов его восприятия христианства, св. Кирилл и выступил его противником.

Труд св. Кирилла, посвященный пророкам, написан в более традиционной форме комментариев и яснее дает общее представление о его экзегетических методах. Полностью дошли до нас его комментарии на книги Малых пророков и Исаии, впрочем, многие другие фрагменты можно найти в катенах (как обычно, аутентичность такого рода материала неоднозначна, и к текстам, собранным у Миня, следует подходить с осторожностью). Особенно важно, что «Толкования на книги Малых пророков»[1437]сохранились целиком, и можно подробно сравнить их с комментариями Феодора Мопсуестийского, крайнего антиохийца. Разумеется, в отличие от Феодора, св. Кирилл большое внимание уделяет пророческому и духовному смыслу, который зачастую извлекается из библейского текста с помощью замысловатых аллегорических приемов. Менее ожидаемо то, что в комментариях св. Кирилла содержатся и развернутые объяснения исторического контекста, и внимательное отношение к буквальному смыслу текста. Предлагаемые им краткие введения, а также стремление объяснить замысел пророка — это «черты, сближающие данные сочинения с трудами антиохийцев, хотя зачастую при более пристальном рассмотрении заметны их различия»[1438]. Полностью признается действительность исторического измерения библейского текста, а также его изначальное значение для израильтян, хотя эти сферы не играют доминирующей роли, как у Феодора. Керриган считает, что толкования св. Кирилла носят эклектичный характер и что, в частности, благодаря влиянию блж. Иеронима он отошел от строгого следования александрийской традиции[1439]. Естественно, от крайностей оригенизма он отказался — отчасти по причине того, что именно оригенистский спор во многом определил характер современной св. Кириллу экзегетической практики. Но можно указать и на другие факторы: обличения из уст пророков помогали св. Кириллу в его нападках на иудеев; Вавилонский плен был важным свидетельством того, что Бог их осуждает; также, согласно св. Кириллу, отвержение ими пророков, возвещавших грядущее преображение иудаизма через Христа, говорит о том, что они по–прежнему религиозно слепы. При толковании книг пророков для св. Кирилла были важны оба уровня понимания, поскольку оба они указывали на превосходство христианства.

Значение этих двух уровней понимания обусловливалось также их опорой на метафизическое основание, имеющее принципиальную важность для богословия; именно здесь обнаруживается подлинная связь св. Кирилла с александрийской традицией. Испытывая влияние платонизма, в своем понимании реальности он проводит различие между τά αισθητά («реальность, воспринимаемая посредством ощущений») и τά νοητά («умопостигаемая реальность») — последнюю сферу он считает подлинной реальностью (τά άληθινά), духовным миром (τά πνευματικά), который достижим лишь через созерцание (θεωρία). Обе эти реальности существуют параллельно, причем в первой вторая отображается посредством иносказаний, знаков и символов (св. Кирилл использует, в частности, следующие слова: τύποι, παραδείγματα, σκιαί, αινίγματα, εικόνες)[1440]. Таким образом, два мира — чувственный и умопостигаемый — различны, но тесно связаны между собой. Бог трансцендентен (св. Кирилл не имеет ничего общего с антропоморфизмом)[1441], однако гармония тварного миропорядка символизирует Божественную Премудрость[1442], а человечество должно было воплощать образ Божий в чувственном мире. В некотором смысле христология св. Кирилла действительно основана на этой метафизической теории: воплощенное Слово выполняет ту роль, которую не сумел исполнить Адам, обеспечивая связь между двумя различными сферами действительности. Как считал св. Кирилл, текст Свящ. Писания также принадлежит обеим сферам: буквальное значение относится к предметам чувственного мира, а духовный смысл — к миру духовному.

Подход св. Кирилла к Ветхому Завету очень близок к его толкованию притч, что видно из «Толкования на Евангелие от Луки»[1443]. Притчи — это образы невидимого, предметов, йринадлежащих миру умопостигаемому и духовному. Они иллюстрируют богословские истины либо указывают на аспекты христианской жизни. Очевидный, внешний смысл притчи не нуждается в объяснении; в притчах должно исследовать их внутренний, таинственный, невидимый смысл. Иногда — возможно, это более явственно в его ранних работах — св. Кирилл принижает буквальное значение текста Свящ. Писания и часто подчеркивает, что его следует преодолеть; однако в других местах он уделяет внимание буквальному смыслу, что говорит о неприемлемости для него докетизма. Чувственный мир — это не иллюзия, но скорее средство достижения истины. Это средоточие представлений св. Кирилла о духовности; оно соответствует его пониманию таинств, согласно которому Божественная жизнь сообщается через евхаристические Дары. Поэтому ошибкой было бы навешивать на его экзегетические труды традиционные ярлыки, полагая, что он сочетает черты антиохийского и александрийского подходов; скорее, он включает в александрийскую традицию положительное видение физических и материальных аспектов истории и человеческого существования.

Интерес св. Кирилла к Свящ. Писанию не ограничивался Ветхим Заветом, но его новозаветная экзегеза, по–видимому, относится к несколько более позднему периоду. Два сочинения, которые сохранились наиболее полно, — это «Толкования на Евангелия от Луки» и «От Иоанна», хотя до нас дошли также довольно большие фрагменты других комментариев. Наиболее значительные из этих фрагментов собраны П. Пьюзи в трехтомном издании «Толкования на Евангелие от Иоанна» в качестве добавления; впрочем, как обычно, к материалу, извлеченному из катен, следует относиться с осторожностью. Вероятно, «Толкование на Евангелие от Иоанна» было составлено до начала несторианских споров, поскольку там, где речь в нем заходит о христологии, характерные для этой полемики вопросы напрямую не затрагиваются, чего нельзя сказать о «Толковании на Евангелие от Луки».