Полемика легко склоняет к преувеличению некоторых утверждений, противоположных позиции противников. По этой причине положительные взгляды Феодора на христианство, о которых мы можем судить по его «Огласительным беседам», вероятно, отражают богословие Феодора более правдиво, нежели полемически заостренные цитаты из трудов, направленных, например, против Аполлинария — хотя бы потому, что в первом случае представлена более цельная картина. «Огласительные беседы» состоят из десяти бесед на Символ веры[1342]и еще шести бесед, в которых автор объясняет молитву Господню, а также таинства крещения и Евхаристии. Хотя складывается впечатление, что этот труд наполнен повторами — особенность, которая еще более усиливается спецификой речи сирийца, — тем не менее в этой совокупности рассуждений содержится замечательный обзор того, что можно считать ядром его веры. Многое из сказанного им проникнуто чувством удивления и таинства, трепета и благодарения. Мы уже приводили здесь его возвещение новой твари во Христе, грядущего Царства, которому христиане уже начинают быть причастны через таинства. Чтобы принять участие в этих таинствах, христиане должны хранить данную им веру. Так, Феодор начинает объяснять Символ веры, произносимый при крещении. Время от времени он высказывает традиционные предостережения против иудеев и язычников, против еретиков и раскольников, но основное внимание уделяет позитивному содержанию того, о чем говорили отцы, при этом иллюстрирует члены Символа веры отрывками из Свящ. Писания, тщательно их разъясняя. Неутомимо растолковывает он точные дистинкции христианского богословия. Если в беседах, где речь заходит о христологии, Феодор говорит о различии природ, эти рассуждения помещены в общий контекст раскрытия христианского учения о Боге, о спасении, о христианской жизни и таинствах[1343]. Поэтому перед нами не полемическая теория, а неотъемлемая часть цельной картины, равномерно представленной в широкой перспективе центрального акта Божественной инициативы, предпринятой за человечество. Таким образом, догматические утверждения встраиваются в изложение веры Феодора, которое на своем глубочайшем уровне формируется как отклик на эсхатологическое видение ап. Павла, на настоящий дар Духа и будущую надежду, предвосхищаемую в таинствах.

Вхождение в Царство будущего века зависит от усыновления Богу. Усыновление — важный мотив в размышлениях Феодора о спасении. Согласно Феодору, Логос — подлинный Сын Божий; «воспринятый человек» был принят в это сыновство и проложил путь для всех людей. Когда он воскресил воспринятое Им тело, Он воскресил и нас и спосадил нас с Собой на небесах, чтобы мы могли быть прославлены в Нем[1344]. В соответствии со своими богословскими убеждениями, Феодор не мог принять понятие θεοποίησις («обожение»), но пользовался понятием υίοποίησις («усыновление»). В беседах на таинства Феодору удается раскрыть эту тему очень выразительно. Безусловно, литургические подробности, о которых он говорит, представляют чрезвычайный интерес для ученых–литургистов, однако потрясающей убедительностью обладает именно его толкование литургических действий. И крещение, и Евхаристия сакраментально воспроизводят события, связанные с жизнью Господа нашего Иисуса Христа, с верой в то, что произошедшее с Ним произойдет и с нами. Страдания и воскресение Христа воспроизводятся таким образом, что верующие могут принять участие в этих действиях. Святые Дары представляют Христа, лежащего распростертым на алтаре в качестве Жертвы, а призыванием Святого Духа Дары прелагаются так, что становятся бессмертными, невидимыми, неразрушимыми, бесстрастными и неизменными, подобно тому как тело Христа сделалось бессмертным при воскресении. Когда мы причащаемся Телу и Крови, мы ожидаем, что наша природа изменится в бессмертную и нетленную природу. Через таинства мы объединяемся со Христом Господом нашим, чьим телом, согласно нашей вере, мы являемся. Он первым принял это изменение; и «мы верим, что через эти символы, как через неизреченные знамения, мы обладаем самой истинной действительностью прежде времени ее наступления»[1345]. Подобно тому как новорожденный слаб, так и недавно принявший крещение человек обладает способностями своей бессмертной природы лишь потенциально, однако на этом обладании основывается его надежда на будущее. Новорожденным нужна подходящая для них еда, и таинственная пища Евхаристии питает нас сообразно нашему нынешнему состоянию, хотя на самом деле это символ, который прекратит свое существование в будущем веке.

Феодор часто называет литургические действия «таинствами», хотя, по–видимому, под этим словом он подразумевает «знаки» или «символы», поскольку его внимание направлялось не столько на мистическое богословие, сколько на практические аспекты христианства. Подобно новорожденным, христиане не могут быть совершенными, однако они должны стараться жить так, как подобает обитателям Царства Небесного. Слабость человеческой природы не должна препятствовать верующим приступать к таинствам, ведь «если мы будем усердно работать… и искренне каяться… несомненно, нам будет даровано отпущение грехов в принятии Святого Таинства»[1346]. Как указывается в молитве Господней, мы можем быть уверены в том, что получим прощение, если сами прощаем других. В самом деле, объяснение молитвы Господней, предложенное Феодором, показывает его интерес скорее к деятельной, чем к созерцательной жизни. «Да будет воля Твоя на земле, как на небе» — означает, что мы должны стремиться подражать той жизни, которую мы будем вести на небесах, поскольку на небесах нет ничего противного Богу. Истинная молитва, как отмечает Феодор во вводной части, состоит не из слов, а из добрых дел, любви и усердия в исполнении обязанностей[1347]. Если бы до нас дошли его труды аскетического характера, было бы очень интересно узнать более подробно, как он применял свое понимание христианского спасения в практической жизни. Единственный сохранившийся отрывок относится к его труду «О совершенстве»:

«Он учил, увещевал и предостерегал отшельников, чтобы те имели прилежание в своем уединении, и подтверждал свои слова свидетельствами из книг пророков, из Евангелия и Павловых посланий. Каждый, кто внимательно прочтет эту книгу о совершенстве отшельников, уразумеет сказанное Толкователем об отшельничестве, а также то, сколь сильно он осуждает и порицает тех отшельников, которые, выходя, развлекаются мирскими делами»[1348].

Такие слова наталкивают на мысль, что в аскетическом учении Феодора имелся созерцательный уклон; помимо этого, он призывал оглашаемых избегать «общения с миром сим». Впрочем, можно быть почти уверенными, что при обращении к практическим аспектам Свящ. Писание было для Феодора главнейшим ориентиром в построении христианской жизни, выдвигающим проблемы этического выбора на передний план в его понимании человеческой рациональности. Послушание закону Божьему было фундаментальной чертой, впрочем, помещенной в контекст благодатной активности Бога, Который творит и восстанавливает.

Таким образом, Феодор и св. Иоанн Златоуст, два ученика Диодора, обладали общим мировоззрением, а взаимное расположение между ними длилось до конца их жизни: Феодор был одним из тех, кому Златоуст писал письма, находясь в ссылке. По странной иронии судьбы, Златоуст, много пострадав при жизни, быстро превратился в одного из самых почитаемых святых Церкви, в то время как Феодор, при жизни пользуясь почетом и уважением, после смерти был предан анафеме. Феодорит не подозревал о его участи, когда представил кончину «божественного Феодора» кульминационным событием в своей «Церковной истории».