«Мое горячее желание заключается в том, чтобы они, пусть даже осудив меня, избежали хулы на Бога [и чтобы они, избегая этого, исповедали Бога, святого, всемогущего и бессмертного, и не променяли бы образ нетленного Бога на образ тленного человека, смешивая язычество с христианством… но чтобы Христа исповедовали истинно и по природе Богом и человеком, бессмертным и бесстрастным по природе Бога, но смертным и подверженным страстям по природе человека, а не Богом по обеим природам и не человеком по обеим природам. Мое горячее желание направлено на то, чтобы Бог был благословен на земле, как на небе]; что до Нестория, пусть он будет предан анафеме? пусть только люди говорят о Боге так, как я молю их говорить. Поскольку я с теми, кто за Бога, а не с теми, кто против Бога, кто, внешне проявляя набожность, бесчестит Бога и заставляет Его не быть Богом»[1363].

Можно было бы сказать, что слова эти написаны выдающимся христианином. Многие были готовы принять мученическую смерть ради того, что они считали истиной, а Несторий готов был жить проклятым и преданным забвению, если только Богу не будут наносить бесчестье. Защита чести Бога, недопущение богохульства и исключение языческой мифологии из языка богопочитанйя всегда были его главными мотивами. Итак, нам известно, что он не только дожил до момента осуждения своего богословия, но даже предавался радости, видя это, хотя это и означало, что он и его последователи будут лишены оправдания и признания. Пока сохранялась истина, он готов был скорее пострадать, отвергнуть себя, чем начинать новые конфликты, возбуждая предубеждения и непонимание. Находясь в бедственном положении, он обнаружил большее великодушие, чем многие из тех, кто были сочтены святыми, а не еретиками.

Соответствовали ли взгляды Нестория ортодоксии? Был ли Несторий «несторианином»? Эти вопросы неоднократно обсуждались на протяжении XX в., и в некотором смысле сам подход к этим спорам делает их бесплодными и малоинтересными. Каждый исследователь заранее полагает стандарт «ортодоксии», не совпадающий с остальными. Считать ли мерилом Халкидон или последующее развитие христологии? Если ориентироваться на Халкидон, то Несторий сам признает, что мог бы принять основные его положения; ведь он одобрительно отнесся к «Томосу», написанному папой Львом к Флавиану Константинопольскому, утверждая, что в нем кратко изложено его собственное богословие[1364]. Тогда что имеется в виду под несторианством? Если говорить о традиционном упрощенном изложении этой ереси — учение о двух Сынах, разделение Христа или признание Его всего лишь человеком, что приводит к адопционизму и ложным мнениям Павла Самосатского, — то совершенно ясно, что Несторий неоднократно отвергал эти приписываемые ему взгляды. Если же подразумевается богословие «несторианской Церкви», Церкви Востока, «основанной» в Персии и существовавшей в ряде восточных регионов на протяжении многих столетий без общения с Западом, то никакой однозначности в признании этой Церкви еретической быть не может, пусть даже некогда в ней нашли пристанище крайние «диофизиты», поселившиеся за границами империи. Конечно, существуют люди, для которых определение ортодоксии и ереси имеет значение в свете экклезиологии, однако тем, кого интересуют богословские аргументы, представляется более важным попытаться понять Нестория в контексте его времени, сложившейся в Церкви обстановки и актуальных на тот момент богословских вопросов. Внес ли Несторий некий значимый вклад в ситуации?