Одним из следствий нашей плохой осведомленности в обстоятельствах жизни Евсевия является неясность датировки его сочинений, чему было посвящено немало исследований. Вопрос этот осложняется большим числом изданий и редакций, через которые дошли его сочинения. Общий порядок его наследия может быть с известной вероятностью установлен за счет перекрестных ссылок, а датировка отдельных разделов определяется с достаточной достоверностью, в целом благодаря упоминаниям о современных обстоятельствах. Однако его наследие велико, и его формирование должно было занять продолжительное время.

«Церковная история»[9]очевидным образом прошла через несколько изданий. Одно время была принята точка зрения Э. Шварца, согласно которой первое издание, состоявшее из восьми книг, появилось около 312 г., девятая книга была добавлена в 315 г., десятая — в 317–м, а окончательный текст появился ко времени Никейского Собора, когда характер упоминаний императора Лициния изменился в связи с обстоятельствами его падения. В целом принято считать, что окончательное полное издание датируется 325–326 гг., а заключительные книги претерпели в это время значительные изменения, однако в ряде исследований предпринимались попытки отнести первое издание, состоящее лишь из семи книг, к более раннему времени, даже за несколько лет до 303 г.[10], и предполагать существенные изменения этих ранних разделов в более поздних изданиях. Вполне обоснованно Грант характеризует эту работу как «затянувшееся произведение»[11]. Ранняя датировка сменилась, и весомые аргументы подкрепили уверенность в том, что маловероятно предполагать появление первой версии, состоявшей из восьми книг, ранее 313 г.[12]Заметные отличия на протяжении книг с первой по седьмую и более поздний материал[13]могут восприниматься в связи с предположением, что Евсевий вдохновился к написанию истории, осознав, что Великое гонение было последним гонением. Тем самым книги с первой по седьмую охватывают историю вплоть до этого момента, тогда как восьмая и, отчасти, с восьмой по десятую, повествуют о гонении и избавлении от него.

За некоторое время до «Церковной истории» Евсевий составил «Хронику»[14], и аргументация по поводу датировки обоих сочинений вертится вокруг различных изданий более раннего компилятивного сочинения[15]. Греческий текст не сохранился, однако часть этого произведения дошла в переводах: армянский перевод сделан, вероятно, с сокращенного греческого издания[16], тогда как латинский перевод, принадлежащий св. Иерониму, по всей видимости, довел текст до своего времени и добавил западные сведения. Недостающая первая часть, видимо, состояла в пространном прозаическом изложении истории различных народов, созданной на обширном своде выдержек из различных источников, доступных Евсевию, с некоторой попыткой установления перекрестных свидетельств. Вторая часть, известная как «Хронологические таблицы», представляет собой сводку в виде заметок в двух параллельных колонках, совокупный обзор которых выстраивает в единую линию различные системы датировок и освещает параллельное развитие великих народов древнего Ближнего Востока и средиземноморского ареала. По всей видимости, идея создания подобной таблицы принадлежит самому Евсевию, она могла быть вдохновлена параллельными колонками Оригеновых «Гекзапл»[17].

Хронологические схемы предлагались и ранее, но христианские версии, подобно той, что была предложена Юлием Африканом, основывались на апологетических и эсхатологических соображениях, заключавшихся в том, чтобы показать, что Моисей и пророки жили до Платона, заимствовавшего у них многие идеи, и встроить в период 5500 лет все события от сотворения мира до Боговоплощения, предполагая, что после 6000 лет наступит тысячелетнее Царство, Великая суббота. Евсевий продолжает отдавать предпочтение Моисею. Разумеется, его хронологические изыскания могли быть мотивированы попыткой Порфирия опровергнуть признанное мнение о современности Моисея и Инаха (за 500 лет до Троянской войны)[18]. Порфирий помещает время жизни Моисея еще раньше — за восемьсот лет до падения Трои. Евсевий в свою очередь сводит преимущество по времени жизни к 350–м, делая тем самым Моисея современником Кекропа, первого царя Аттики. Он основывает свои расчеты на свидетельстве Септуагинты о 5199 годах между Адамом и Боговоплощением, отмечая при этом, что иудейские расчеты отличаются. Обе эти модели подчеркивают тысячелетнюю схему. Евсевий неизбежно зависит от своих предшественников в отношении материала. На самом деле было замечено, что в целом он стремится быть более объективным, когда обращается к очевидным свидетельствам о прошлом, чем когда освещает современные события. Однако при этом он предпринимает свое собственное сравнительное исследование. Он допускает некоторую степень сомнения, учитывая разночтения между различными версиями библейского текста и затруднения в использовании исторических источников. Он просто не в состоянии примирить продолжительные отрезки времени в египетских и халдейских источниках с библейским материалом. Он цитирует Деян 1: 7 о незнании времен или сроков, тем самым допуская возможность исследования и неточностей[19].

Тем не менее при всем научном внимании к деталям Евсевий не может окончательно освободиться от обязанности вносить некоторые искажения в угоду пропаганде[20]. Его главная заинтересованность может быть усмотрена в том обстоятельстве, что со времен Августа параллельные линии свелись к двум: теперь имели значение лишь имперская и христианская хронологии. К тому же, проживая в Палестине, Евсевий должен был знать не понаслышке о соседней Персидской империи, и другие его сочинения показывают, что он был осведомлен о миссионерских путешествиях христиан за пределы Римской империи. Трудно воздержаться от предположения, что «Хронологические таблицы» Евсевия были умышленно составлены таким образом, чтобы подкрепить одну из его любимых апологетических тем, а именно промыслительное совпадение момента Боговоплощения с установлением вселенского мира при Августе.

В прологе к своей «Церковной истории» Евсевий сообщает, что она представляет собой расширенное продолжение тех сведений, которые были собраны в заключительной части его «Хронологических таблиц»[21]. Кроме того, похоже, что «Церковная истории» естественно появляется из «Хроники» как следующее большое произведение Евсевия. Этот фон помогает нам понять несколько неожиданное деление материала в «Церковной истории»: текст разворачивается, минуя хронографию, следуя более хронологическому, чем логическому порядку. Смена императорской власти составляет внешнюю структуру повествования, и сведения о христианских деятелях, таких, как св. Иустин Мученик и Ориген, членятся и помещаются в различные разделы соответственно годам царствования разных императоров. Во вступлении, вероятно добавленном в конце работы над текстом в качестве заключительного обзора того, что он сделал, нежели предварительного предуведомления об авторских намерениях[22], Евсевий сообщает, что его целью является прочерчивание линий преемства от святых апостолов, указание имен и времени появления еретиков, рассказ о бедствиях, постигших иудеев в результате их заговора против Спасителя, о гонениях и выдающихся мучениках за веру. Эти дополнительные сюжеты навязывают свои собственные схемы повествования, так что время правления епископов переплетается с периодами царствования тех или иных императоров. В результате возникает очевидное смешение порядка и предмета изложения, порой ставящее читателя в тупик.

Евсевий был прежде всего выдающимся ученым, не обладавшим ясностью философского мышления[23]или строгой приверженностью к объективным фактам, если принять во внимание его апологетические мотивы, но всего лишь антикваром, который любит классифицировать события и собирать самые разнообразные сведения. Его внимание к деталям порой переходит в педантизм[24]. Как историк он был не слишком изобретателен, но, с точки зрения потомков, его главное качество заключается в приверженности к историческим свидетельствам, в цитировании важных текстов, чтобы проиллюстрировать то, что он записал. Внимательность составляет природу его работы, свидетельством чему может служить тот факт, что современное собрание текстов, повествующих о церковной истории, называется «Новым Евсевием»[25]. Без Евсевия наше знание истории ранней Церкви значительно обеднело бы[26]. Помимо некоторых устных свидетельств круг его источников ограничивается почти исключительно литературными произведениями и содержанием письменных собраний, хранившихся в библиотеках Кесарии и Иерусалима, но уже одно это содержит весьма внушительный объем сведений[27]. У него есть затруднения с датировками и оценкой своего материала, его видение анахронично, поскольку обусловлено переносом в прошлое церковной истории того, что он знал о ней в свое время[28]. В определенной мере мы можем дополнить и исправить его свидетельства из других доступных нам сочинений, однако это возможно не всегда, и в таких случаях его неточности приводят к непреодолимым трудностям. Например, чему именно учил Павел Самосатский и почему он был осужден? Евсевий сохраняет сведения о его безнравственности и нецерковном поведении, но нигде полностью не объясняет его еретического учения, ограничиваясь лишь намеками на его связь с эвионитами и Артемоном[29]. Возможно, он сомневался в «пользе»[30]упоминания о ложных учениях, тем более что он сохраняет молчание по поводу большей части ересей. Однако вместе с тем он полагал, что ереси недолговечны и потому большой нужды в их обсуждении нет[31]. Несмотря на всю свою неполноту, Евсевий продолжает оставаться для нас совершенно необходимым источником: благодаря ему мы располагаем единственным фрагментом из сочинений Папия, несмотря на его несколько уничижительное мнение относительно интеллектуального уровня последнего; ему мы обязаны сохранностью самых ранних мартирологов, а также выдержками из творений таких важных авторов, как Мелитон Сардский и св. Дионисий Александрийский. Помимо этого он перечисляет сочинения наиболее значительных церковных авторов и приводит хронологические схемы, которые хотя и нуждаются в некоторых поправках, однако продолжают оставаться для нас основным руководством для восстановления общей связи событий в ранней Церкви со времен Нового Завета до эпохи Евсевия.

Евсевий известен главным образом в связи с его трудом по церковной истории. Однако здесь, так же как и в богословии, современная наука сделала его мишенью для критики. Его обвиняют в произвольном изменении фактов и искажении документов[32]. Тенденциозный характер его работы, недостаток взвешенных суждений и проницательности, невнимание к социальным и политическим обстоятельствам — все это было отмечено. В частности, значение его оценок событий современной ему жизни также стало предметом серьезного обсуждения. Книги «Церковной истории» с восьмой по десятую, а также примыкающее к ним сочинение «Палестинские мученики» сосредоточены на годах усиления гонений. «Палестинские мученики» существуют в двух редакциях; пространная сохранилась лишь на сирийском, краткая — греческая редакция — в четырех рукописях помещается следом за восьмой книгой «Церковной истории». Евсевий пишет о себе как об очевидце многих описываемых им событий, и с точки зрения последствий, оказанных гонениями на христианское население, его сочинения действительно являются бесценными свидетельствами современника. Но когда он переходит к деталям, то восстановление хронологии гонений на основании его свидетельств представляет собой исключительную трудность[33], а надписания заставляют сомневаться в надежности передачи Евсевием доступных ему оригиналов[34]. Все повествование в целом отмечено точкой зрения Евсевия. Так, Лициний подвергается очернению, тогда как прежде прославлялся как герой, а действия Максимина подвергаются пересмотру, подчиняясь ошибочному мнению Евсевия о нем как о гонителе. Правдивость Евсевия ставится под вопрос. Он произвольно переписывает историю империи, следуя своим собственным целям, заявленным ранее.

Тем не менее способности Евсевия как историка следует рассматривать скорее в свете современных ему норм, нежели в соответствии с нынешними стандартами. Его методология является тем самым фактором, который делает его скучным и затрудняет следование ему, а также отличает его труд от нехристианских исторических сочинений. В то время историческое повествование представляло собой определенный тип литературного произведения, «риторическое сочинение с максимумом воображаемых речей и минимумом подлинных свидетельств»[35]. Вопреки этому Евсевий, будучи образованным человеком, не пытался следовать традиционному пути Фукидида и Ливия. Разумеется, Евсевий работал не в пустом пространстве. Во многих отношениях произведения светских историков и философов предопределяли его интересы. Ученики Аристотеля писали исторические повествования, основанные на «преемствах», показывая, как один учитель следовал за другим в отдельной дисциплине (например, Аристоксен в «Истории музыки»). Диоген Лаэртский в своем произведении «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов» сочетает биографию с изложением учений, перечисляет школы и руководителей школ, а также обсуждаетереси(различные мнения). Так что списки епископов у Евсевия имеют античные прецеденты, также как его рассуждения о еретических общинах[36]. Более того, целостное видение истории у Евсевия обусловлено реакцией на сделанное его языческими предшественниками в ней в целом: их заботой были рок и судьба, в ответ Евсевий сосредоточился на свободе воли и провидении[37]. Однако в своем доверии к документальной достоверности, в своем отказе от создания творческого произведения он изобрел новый тип исторического изложения. Он говорит о себе как о первом, кто берется «за такое повествование и вступает как бы на нехоженую и непроторенную дорогу»[38], и потому он испрашивает прощения у своих читателей за свои недостатки. Ему не за кем следовать, ибо эта история не является исследованием политической ситуации или военной стратегии; она была написана не для развлечения и увещеваний. Она имела своей целью убедить в правоте христианской проповеди и потому внедрила в историческое повествование полемические методы. Ее конечным предназначением была задача апологетическая[39], и тем самым историческая достоверность привлекается для подтверждения, а эрудиция вступает в полную силу, чего мы не находим в языческих исторических сочинениях. Возможно, как полагает Момильяно[40], Евсевий предвосхищает современную историографическую методологию, основанную на ясной документальной базе.

Евсевий опирается на доказательства, поскольку выступает в качестве адвоката в стремлении к установлению истины и убеждению в ней своих читателей. У него вовсе нет стремления остаться беспристрастным. Его работа представляет собой труд христианского богослова, излагающего историю спасения. В этом отношении он следует иудейской традиции написания истории в том виде, как она обнаруживается в Свящ. Писании и отчасти у Иосифа Флавия. Неудивительно, что изложив собственную теорию исторического процесса, он должен видеть исторические события в свете своих заключений. Он описал торжество православия над ересью, христианства над идолопоклонством. Он свидетельствует о суде Божием, промыслительной деятельности Божественного Логоса, которая обнаруживается в исторических событиях. Нежелательные события неизбежно замалчиваются, как, например, хилиастические представления во втором столетии[41]; неудобные события намеренно искажаются — он не стал бы приписывать гонение на христиан «доброму императору» Марку Аврелию. Суждения обходятся стороной и пересматриваются в соответствии с христианскими представлениями, как это бьшо в случае Лициния. Евсевий, очевидно, не был объективным историком в современном смысле слова; он был миссионером. Однако его расследования событий и желание представить достоверные факты сами по себе опережали свое время. Евсевий создавал прецедент и развивал образец, который должен был стать нормативным для написания церковной истории. Большая часть его последователей не ставили перед собой задачи заместить его труд, но скорее продолжить и привести в соответствие с современными событиями, что само по себе свидетельствует об их уважении к его достижениям.