Константин в глазах Евсевия был наиболее убедительным доказательством истинности христианства; это был тот самый факт, на который нанизана вся его апологетическая аргументация. Возможно, теперь мы сможем понять отношение Евсевия к императору. Нет ничего удивительного, что в панегирикеLaus Constantiniон доходит почти до открытой лести, оставляя без внимания личные ошибки Константина. Это не только согласуется с жанром панегирика, но оказывается совершенно неизбежным с точки зрения того значения, которое имел Константин как подкрепление религиозных убеждений Евсевия. Евсевия можно критиковать за недальновидность в его безоговорочной капитуляции перед императорской славой, однако это становится совершенно объяснимо в свете его понимания действия Промысла в истории.

Это также объяснимо с точки зрения современной ему культуры. Евсевий предзнаменует имперское богословие в Византийской империи в своем описании роли Константина. В его панегирических сочинениях земная империя воспринимается как воспроизведение Божественного единовластия на небе. Имперские эпитеты прилагаются к Богу, а божественные — к императору. Таким образом, есть один Бог и один император под Богом[69]. Между этими взглядами и теорией царской власти, отраженной в эллинистической философии у Плутарха и Диотогена, наблюдаются близкие параллели[70]; схожая лексика обнаруживается в языческих панегириках[71]. Евсевий заимствовал и христианизировал теорию царской власти из популярной философии своего времени. Константин стал, таким образом, идеальным «царем–философом»[72], имевшим право управлять другими, ибо он научился властвовать над собственными непокорными страстями; он изображается как человек, приписывающий все свои успехи одному Богу, воздерживаясь при этом от излишней лести, не обращая внимания на великолепие своего одеяния, на атрибуты своей должности, на абсолютную власть, соответствующую своей политической позиции. Подчеркиваются его смирение, благородство и благочестие; ему приписывается прямая связь с Божественным Логосом. Таким образом, он становится образцом и учителем своих подданных, так же как и правителем; подобно яркому солнцу, он освещает самых отдаленных подданных своей империи. Когда Константин устраивает праздники в честь епископов, это празднование подобно празднику в Царствии Божием. Евсевий близок к тому, чтобы увидеть в Константине новое явление Логоса на земле. Усваивая себе язык императорского культа, Евсевий колеблется между возвеличиванием одних христианских намерений императора и замалчиванием других, явно христианских тем в интересах достижения религиозного единства и согласия в империи, иными словами, он с готовностью становится глашатаем тех взглядов, которые представляются наиболее важными для религиозной политики Константина[73]. В то время взгляды Евсевия не были лишены реализма, а опасность раболепствования Церкви перед ее политическими правителями пока не была уж столь очевидна.

Научное обсуждение привело к выводу о подлинности тех сочинений, которые связаны с Константином, но в действительности этот вопрос был предметом значительных дискуссий. Четыре книгиVita Constantini[74], по всей видимости, представляют собой незаконченный труд синтетического жанра энкомия, написанный Евсевием после смерти Константина, чтобы отметить его достижения, а впоследствии преобразованный в нечто подобное «Церковной истории» с дополнительными документами. Это сочинение тенденциозно; неудобные факты замалчиваются, а христианские добродетели императора всячески превозносятся. Однако автор настаивает на том, что он занят лишь тем, чтобы представить «дела великого государя, благоугодные Всецарю — Богу»[75]; ведь было бы крайне неблагодарно, если бы злостные дела Нерона были представлены в прекрасном риторическом изложении, а благодеяния Константина были бы обойдены молчанием. Иными словами, Евсевий пишет в традициях панегирика в честь императора, и здесь не содержится притязаний на исчерпывающее биографическое описание. Его задача — лишь дать отчет об обстоятельствах, имеющих отношение к религиозному характеру Константина[76]. Поэтому, пожалуй, автора не следует лишать читательского доверия как недобросовестного историка на основании допущений или искажений лишь в одном его труде. К этому сочинению прилагается речь перед Константином(Ad Coetum sanctorum), представляющая собой панегирик, обращенный Евсевием императору по случаю тридцатилетия его восшествия на престол, а также трактат, посвященный императору, описывающий новую великую церковь, построенную им над Гробом Господним в Иерусалиме. Последние два сочинения вместе известны как «Похвала Константину»(Laus Constantini)[77].

Однако был ли Евсевий автором «Жизни Константина»? Подлинны ли документы, содержащиеся в этом энкомии и в приложении к нему? Длительная история споров завершена[78]. Следует отметить, что некоторые пассажи «Жизни» имеют близкие параллели в «Церковной истории» и «Похвале». Мы также уже отмечали склонность Евсевия воспроизводить собственный материал. А. Г. М. Джонс указывает, что один папирус (PLond. 878) представляет собой современную копию указа, цитируемого в «Жизни Константина» (II 27—28)[79]. Здесь нет никаких сомнений в подлинности документа, что дает основания настаивать на подлинности всего остального сочинения. Далее Джонс отмечает, что находит «трудным признать, что позднейший фальсификатор стал бы утруждать себя поисками документов и копировать ихin extenso»,тем самым добавляя вес совокупной аргументации против идеи посмертной фальсификации. Однако данное сочинение явно не является документальной историей произошедшего; Евсевий создавал портрет, чтобы запечатлеть совершенный образ, прибегая к апологетической, агиографической, а также панегирической техникам[80].

Выразительные средства и стиль сочинений Евсевия, посвященных императору, в значительной степени находятся в ряду его предшествующих сочинений и наиболее важных идей. Константин имел прямой опыт богообщения, подобно Моисею, до того как тот стал священником, законодателем и учителем[81]. Будучи призван Богом, он пришел для исполнения своего предназначения, как окончательного доказательства действия Промысла Божия в истории, творя суд над злодеями и побеждая зло и идолослужение во всех его формах и обеспечивая покой в мире и Церкви. Соответствие этого взглядам Евсевия на Божий Промысл может объяснить преувеличенную оценку мер, предпринятых Константином против идолослужения, а также его пояснения природы и серьезности вероучительных споров в Церкви. При этом интересно, что темы, поднятые Евсевием, нашли свое отражение в речи Константина, а также могут быть обнаружены во многих его указах: это желание мира в Церкви, утверждение превосходства и истины христианства, аргументы против политеизма и философии, оправдание Боговоплощения. Евсевий готовился к тому, чтобы стать глашатаем императорской политики[82], ответить на попытки Константина сблизить язычество и христианство, придать Константину особое место в отношениях с Богом даже в ущерб некоторым собственно христианским идеям — не столько потому, что он был льстивым приспособленцем, но потому, что приход Константина подтвердил его собственное богословие и философию истории.

Все это служит напоминанием о том, что в годы арианских споров стояло множество других вопросов, казавшихся гораздо более важными. Для Константина и Евсевия первейшей задачей было провозглашение христианства истинной религией перед лицом языческого большинства. Именно это обстоятельство сделало столь насущно необходимым единство Церкви для них обоих. Внутренние разногласия подрывали их общие намерения. Поступки и компромиссы обоих объясняются именно этим. Ничего удивительного, что политика приспособления Евсевия была более привлекательна для императора, чем непримиримость св. Афанасия. Епископ Кесарийский был всецело за инклюзивизм, епископ Александрийский — за эксклюзивизм.