Вопрос о единстве в многообразии является ключевым в развитии экуменических отношений между Востоком и Западом. Эти две великие христианские традиции развивались в очень разных культурных и политических условиях, говоря на разных языках и мысля различным образом. Как бы сильно они ни влияли — или ни начали влиять — друг на друга (а христианский Запад в последние годы испытал сильное влияние Востока), у западных христиан, будь они римо-католики, англикане, лютеране или реформаты, не больше возможностей стать восточными, чем у восточных — западными. Это означает, что, если вообще существует какая-либо возможность реального прогресса в области взаимного признания и восстановления общения, в основе ее должно лежать общее сознание того, что христианское Евангелие и христианская вера выражались в прошлом, и могут быть выражены, в различных терминах, а также воплощены в различных практиках и что ни одно из этих выражений и воплощений не должно быть провозглашаемо в качестве единственно верного. Это относительно легко сделать англиканам, так как они никогда не провозглашали свою церковь единственно истинной. И это, возможно, не так легко для многих других церквей.

Можно сказать, что одной из трагедий христианства был установившийся среди христиан еще на ранних этапах истории Церкви обычай придавать большее значение верности истине — такой, какой они ее видят и формулируют,— чем заповеди Иисуса любить друг друга, обращенной к Его последователям. В христианской традиции довольно широко было распространено формальное утверждение важностиvia negativeв богословии, то есть так называемого «апофатического богословия». Последнее предполагает понимание того, что любое наше высказывание о Боге является по существу неадекватным; оно столь же обманчиво, сколь и полезно. Мы говорим и пишем, потому что не можем ограничиться молчанием, но истина о Боге всегда остается за пределами наших утверждений и формулировок. На практике, однако, христиане усердно придерживались своих собственных утверждений и слишком часто использовали свои вероучительные формулировки в качестве лозунгов, которыми можно клеймить тех, кто от них отличается.

На определенной стадии англикано-православного диалога, как и во всех экуменических собеседованиях, вопрос о единстве в многообразии и многообразии в единстве должен быть тщательно исследован. Одно из недавних событий в сфере экуменических отношений Восточной церкви может в конечном счете послужить такому исследованию. Я имею в виду богословское соглашение по христологическим вопросам, которое было достигнуто между православными халкидонскими и дохалкидонскими, или древневосточными, церквами; последние с точки зрения халкидонских церквей в прошлом рассматривались как еретические и именовались монофиситскими. Древневосточные православные отвергли решения IV Вселенского собора 451 г., касающиеся личности Иисуса Христа, а именно то, что Он, как определил собор, был единой личностью в двух природах — божественной и человеческой, которые соединены «неслиянно, неизменно, неразлучно, нераздельно». Вместо этого они предпочитали говорить об Иисусе Христе как о «единой природе Бога Слова воплощенной». Результатом этого расхождения в христологии стала первая великая схизма в Церкви, усиленная имперским давлением на монофиситов с целью заставить их принять халкидонские определения. К концу VI в. Армянская, Сирийская, Коптская и Эфиопская церкви оказались отделенными от халкидонской имперской церкви. Это богословский спор был усугублен другими факторами — проблемами этнической идентичности и политического господства. Одним из ей последствий стало ослабление восточного христианства перед лицом мусульманского нашествия в VII в.

В последние годы два церковных сообщества — халкидонских и дохалкидонских церквей — пришли к заключению, что они разделяют одну и ту же веру в Иисуса Христа как Бога и человека, хотя и используют для ее выражения по видимости противоположные формулировки. Они признали, что по-разному пользовались языком, чтобы указать на одну и ту же реальность. Это взаимное богословское соглашение открывает путь к восстановлению общения между двумя церквами. Важно отметить, что ни одна из сторон не требовала on другой отказаться от ее вероучительных формулировок: древневосточных христиан не просили принять халкидонские определения равно как и халкидонцев — отказаться от них. Еще остались некоторые трудности, которые необходимо разрешить; например, вопрос о том, что делать со святыми одной церкви, которые были анафематствованы другой церковью. Однако в том случае, если эти трудности будут преодолены, Православная церковь вступит в общение с другим церковным сообществом, имеющим иные христологические формулировки и иную литургическую традицию. Обе церкви окажутся в ситуации «единства в многообразии». Будет достигнуто единство, так как наступит состояние полного взаимного признания и актуального церковного общения. Но будет иметь место также и разнообразие. Со временем это может оказать некоторое влияние на экуменические отношения между Востоком и Западом, поскольку православные приобретут опыт пребывания в церковном общении с иной традицией.

Вопрос о единстве в многообразии представляется мне фундаментально важным. Традиционно в экуменическом движении участвовали исторические церкви, вероучительно — тринитарные, которые были озабочены восстановлением того единства, которое в свое время существовало. Однако со времени возникновения экуменического движения христианство стало гораздо более многообразным. Появились новые формы и выражения христианства, прежде всего в Африке, где наблюдается быстрый рост многих новых церквей. Движение «домовых церквей» в Великобритании также стремительно развивается. Во всех западных церквах многообразие стало жизненной реальностью: традиционалисты придерживаются исторических вероучительных формулировок и религиозных практик, тогда как либералы и радикалы нередко ставят под вопрос и то и другое, стремясь к новым интерпретациям догматов и обновленным религиозным практикам. На все западные церкви оказывает также влияние и харизматическое движение, еще более увеличивая многообразие. Таким образом, многообразие в той или иной степени уже содержится внутри каждой церкви, за исключением таких сообществ, как последователи архиепископа Лефевра, отколовшегося от Римско-Католической церкви, и группы англикан, порывающих со своей церковью по причине неприятия женского священства и литургических изменений. Кажется очевидным, что по крайней мере в западном христианстве единообразие, установившееся в церкви, в частности благодаря Константинову принятию христианства в качестве религии Римской империи, сегодня приходит к концу. Ни одно государство сегодня не нуждается в тесно связанной с ним церкви для поддержания своего собственного единства: религия стала скорее личным делом, чем заботой всего общества.

Вопрос заключается в том, является ли разделение необходимым следствием многообразия, как это было в прошлом, или же христиане могут научиться пребывать в общении друг с другом, несмотря на нередко весьма значительные расхождения в вере и религиозной практике. Православная церковь также не избежала подобного рода проблем. Существуют старостильники в Греции, «истинно православные» в России и Румынии, а также разделения, в основе которых лежат скорее политические, чем доктринальные факторы. Мы все должны вспомнить, что Христос не говорил: «Вы должны быть согласны в вопросах вероучения и богослужения», — но Он сказал: «Вы должны любить друг друга, и так все люди узнают, что вы — Мои ученики». Единство, создаваемое любовью Бога ко всем нам, а также той любовью, которую нам заповедано иметь друг к другу как ученикам Иисуса, без сомнения, сможет включить значительное разнообразие и никогда не будет слабее неисправимой человеческой склонности проводить линию разделения вдоль границ несогласия.

Быть может, важно также обозначить изменяющийся контекст, в котором экуменическое движение осуществляло свой поиск средств для исцеления разделения в среде христиан. В нынешнем столетии мы стали свидетелями окончательного завершения «христианского мира» (Christendom)в смысле тесной взаимосвязи христианской религии и европейского общества. В течение веков христианство могло восприниматься как религия Европы в самом широком географическом смысле. В культурном отношении оно и до сих пор остается здесь доминирующим. Однако возможно, что мы сейчас наблюдаем начало новой эпохи, которая создаст для христианства ситуацию, гораздо более похожую на доконстантиновский период в истории Римской империи. По существу, ни в одной стране государство формально не поддерживает христианство. Исторические церкви неуклонно теряют своих членов, по крайней мере в Западной Европе. Повсюду нехристианские религии становятся составляющими европейской религиозной жизни. Например, во многих западноевропейских странах существует значительное количество мусульманских общин. Некоторые статистические данные показывают, что в Англии столько же мусульман, сколько и практикующих англикан или римо-католиков. Везде находят себе последователей восточные культы. В бывших коммунистических странах одним из непредвиденных последствий наступления религиозной свободы стало резкое усиление самых разных религиозных влияний — как христианских, так и нехристианских. Быть может, со временем этот изменяющийся контекста будет с большей силой вынуждать христиан к преодолению как традиционных, так и новых — актуальных или потенциальных — причин разделения и к тому, чтобы выступить более тесным фронтом против вызова иных вер и культов.

И еще одно я хотел бы сказать по поводу христианского многообразия. Три года, которые я провел в Иерусалиме, убедили меня в том, что если не все, то по крайней мере три наиболее близкие друг другу религии имеют тенденцию к разделениям. Именно там христианские разделения очевиднее всего. В Иерусалиме представлены все основные церкви, а две главные святыни — Святой Гроб в Иерусалиме и Храм Рождества в Вифлееме — контролируются тремя из них. Но не менее разделен и иудаизм (на основные группы представителей ортодоксальной, консервативной и реформированной традиций); вам достаточно сделать лишь шаг внутрь иерусалимского квартала Меа Шеарим, чтобы увидеть, в каком разделении, часто болезненном и резком, находятся различные ортодоксальные еврейские синагоги. В исламе существует семнадцать различных религиозных групп, причем сторонники двух основных традиций — сунниты и шииты — не испытывают никакого желания любить друг друга. Разделено не одно только христианство. В чем же причина того, что люди, верующие, как они утверждают, в одного Бога, так глубоко расходятся в том, как следует верить в этого Бога и следовать Его воле? Мне кажется, что об этом мы должны глубоко задуматься.