Однако доклад архиепископа был столь богат по содержанию и по кругу затронутых тем, что два пункта, на которых я остановился, составляют лишь малую часть того, что является значимым для меня как православного. Я был бы несправедлив по отношению к докладу или к своему православному восприятию, если бы не сказал, насколько важной мне представляется та более широкая перспектива, в которой архиепископ рассмотрел проблему церковного единства. Я имею в виду в особенности два момента, на которых был поставлен акцент. Первый заключается в том, что мы не можем стремиться к единству Церкви, оставив в стороне более широкую проблему единства человечества и, конечно, всего сотворенного мира. Если подойти к этому с евхаристической точки зрения — которую англикане разделяют с православными, — необходимо весьма энергично настаивать на этом пункте.

Церковь существует ради того, чтобы возвещать спасение от всех видов распада и разделения — как социальных, так и природных. Кафоличность Церкви имеет своим источником евхаристию, благодаря которой природные и социальные разделения — такие, как возраст, пол, раса, класс, профессия — преодолеваются в теле Христовом. Церковь не в состоянии распространить преодоление этих разделений на историю; она верит, что никакая человеческая сила не способна на это. Однако это не может служить оправданием ее индифферентного отношения к факту таких разделений, где бы и когда бы они ни проявлялись. Всеми средствами — словом и тайнодействием, проповедью и не в последнюю очередь своими институциями и структурами—Церковь должна возвещать о возможности преодоления подобных разделений и быть таким образом знамением Царства.

И поэтому именно ради всего мира Церковь должна не просто быть единой, но являть собой видимое единство, опирающееся на церковные структуры, которые отображают и выражают евангельское откровение, а именно—Царство Божие. Это заставляет нас вернуться к тому, что было сказано прежде: институциональные вопросы неотделимы от богословия; слово, таинство и церковная институция образуют неразрывное единство, так что в случае ущербности одной из этих сфер, другие также серьезно страдают. Экуменизм, который не предполагает такого серьезного подхода к единству, — знаки такого экуменизма все чаще появляются в наше время, — не может указать нам правильный путь к единению.

Второй акцентированный архиепископом момент, который мне кажется важным подчеркнуть, был проиллюстрирован в докладе рассказом о чтении книги в обратном направлении от конца к началу. Нам потребовалось немало времени, чтобы в богословии перестать рассматривать эсхатологию в качестве последней главы догматики. Некоторые из нас до сих пор сохраняют этот подход, однако все мы постепенно научаемся тому, что именно Омега сообщает смысл Альфе; что, только имея сначала правильное видение будущего, того, что Бог приготовил для Своего творения в конце времен, мы сможем понять, что от нас требуется в настоящем. Такое эсхатологическое видение освобождает нас от дурных последствий провинциализма и конфессионализма, которые постоянно угрожают нашим церквам; оно расширяет нашу перспективу, так что мы уже не можем исключить из нашего стремления к единству людей других вер и даже тех, кто сомневается и ищет неведомого Бога. Это делает Христа, Которого мы рассматриваем как единого Спасителя, — подлинным «возглавителем» всех(anakephaleosis),а Церковь — подлинно кафолической, какой она видится из опыта евхаристической литургии.

Экуменизм нуждается в видении. Мы не сможем двигаться вперед к единству, если будем воспринимать Церковь как по преимуществу социальную институцию. Мы должны постоянно спрашивать себя: имеет ли то, что нас объединяет или разделяет, эсхатологическое значение, касается ли оно предназначения Божьего мира, которое открылось нам во Христе? Боюсь, что в своих экуменических усилиях мы часто производим впечатление людей, у которых отсутствует такое видение; что мы спорим или по поводу того, что было в прошлом, или по поводу сегодняшних, сиюминутных расхождений, не задаваясь вопросом о предельном смысле нашего спора. И таким образом, мы рискуем тем, что искомое нами единство окажется совсем не тем единством, которое имел в виду наш Господь, когда молился, чтобы мы все могли стать одним. Ибо Его молитва исходила из такого видения, и за этим видением стояло богословие. Это было видение единства по образу Святой Троицы.