Под русским аморализмом я разумею нашу малую способность к моральной дисциплине. Наша жизнь колеблется между полюсами монашеской святости и цыганской распущенности. Средний идеал жизни христианина в миру — всего труднее осуществим для нас. С падением московского Домостроя его оказалось нечем заменить. В течение XIX и XX веков разложение русского быта все прогрессировало. В то же время бесспорна острота христианской совести в среде русской интеллигенции, которая также не сумела организовать свою жизнь, как и свою мысль.

Англичане, то есть те церковные люди среди них, с которыми мы общаемся, поражают нас нравственной серьезностью, с которою они стараются воплотить в жизнь свое нравственное убеждение. Но это и не просто моральный ригоризм, принуждение себя. Английская христианская молодежь производит на нас удивительное впечатление чистоты. Мы словно принимаем нравственную ванну, общаясь с нею. Такая чистота становится заразительной. Жизнь в Англии для многих из нас является школой очищения и здравой моральной аскезы.

Одна лишь оговорка. С нашей точки зрения, английская молодежь чересчур ветхозаветна. Мы никогда не согласимся положить в основу христианской жизни десять заповедей вместо заповедей блаженства. Мы сохраним свободу и широту совести, не сведя к закону всего нравственного содержания христианства. Но без закона никому не обойтись, и мы начинаем исправлять наш грех аномизма — грех против десятословия.