Я начинаю с области чисто культурной, интеллектуальной, на первый взгляд далекой от чистой церковности, но которая имеет, бесспорно, свое влияние и на церковную — на богословскую мысль. Не нам отрицать особый характер глубины, присущей русской мысли, который отчасти является следствием сложности влияний, под которыми она сложилась: восточных и западных, византийских, французских и немецких. Но эта сложность русской мысли, залог ее богатства, еще слишком плохо организована. Наша научная культура еще очень молода, наш отвлеченный язык не разработан. К тому же, по лености, мы не любим научной аскезы. Доверяясь интуиции, мы избегаем дискурсивной мысли, которая одна способна передать другим плоды интуиции; мы слишком часто презираем логическую пропедевтику. В результате наши высказывания часто производят на иностранцев впечатление «глоссолалии». Да в сущности, и для нас самих наша собственная мысль не всегда достигает внутренней ясности; мы сами не отдаем себе полного отчета в смысле употребляемых нами слов.

Английская мысль, без сомнения, беднее русской. Но она отличается изумительной организованностью, совершенной ясностью. При первом соприкосновении с ней она нас даже разочаровывает, кажется поверхностной и примитивной. Но постепенно мы научаемся ощущать за высказанной поверхностью скрытую глубину. Англичане, в противоположность нам, говорят всегда меньше, чем думают; это результат сдержанности, воспитания и уважения к собеседнику. Зато все, что они говорят, продумано до конца; за это они несут полную ответственность. Для нас, их русских собеседников, общение с ними — прекрасная школа дисциплины. Мы начинаем обдумывать свой хаос, бороться за ту ясность и красоту, которые, конечно, составляли всегда основу великорусского характера, еще не отравленного чрезмерными порциями византийской или германской спекуляции (Пушкин).