«Как ученый и преподаватель Николай всегда выходил за установленные границы, — сказал каноник Оллчин, выступая в Кебль Колледже». Кем он был: историком, богословом, философом в своем роде или комментатором интеллектуальной жизни вообще? Он соединял в себе все эти роли. Заглавия его книг указывают на широту его интересов».

Это книги трех разных категорий. Прежде всего, общие введения в православие, такие как «Церковь восточных христиан»(The Church of Eastern Christians,1942) и гораздо более удачное «Восточное христианство»(Eastern Christianity,1961). Затем, книги, специально посвященные вопросам христианского единства, такие как «Воссоединение Церкви»(Reintegration of the Church,1952) и «Встреча с православием»(Orthodox Encounter,1961). Наконец, исследования духовной и интеллектуальной традиции русского православия, такие как «Москва — Третий Рим»(Moscow the Third Rome,1937), «Св. Сергий — строитель Руси»(St. Sergius—Builder of Russia,1939),«Три русских пророка»(Three Russian Prophets,1944), «Русские и их Церковь»(The Russians and their Church,1945) и наиболее важная — «Русское религиозное возрождение XX века»(The Russian Religious Renaissance of the Twentieth Century,1963). В этой последней книге, являющейся настоящим исследованием, он живо описал тех людей, которых знал лично, например о. Сергия Булгакова. Особое удовлетворение у него вызвало то, что эта книга была переведена христианами в самой России и имела хождение в «самиздате». Приложение, содержавшее биографические и библиографические сведения о русских авторах-эмигрантах, позднее было расширено Николаем и издано отдельной работой(Russian Emigre Authors,1973).

Книги Николая написаны ясно и интересно и легко читаются. Однако, получив широкое признание, они подвергались также и критике. Автор был назван «популяризатором», который упрощает материал. Его осуждали за излишнюю торопливость стиля, за неточности в датах, в написании имен и в библиографических отсылках. Более серьезным было обвинение в том, что он слишком «либерален» и оптимистичен в отношении предлагаемых путей достижения христианского единства. По мнению его критиков — в основном православных, но также и некоторых англикан, — он недооценивал специфически доктринальные причины раскола между Востоком и Западом; он придерживался англиканской «теории ветвей», несовместимой с православной экклезиологией; и его взгляды на интеркоммунион подрывали традиционно православное понимание Церкви и евхаристии.

Таковы обвинения. Справедливости ради следует помнить о нескольких вещах. Во-первых, революция 1917 г. уничтожила все надежды на нормальную академическую карьеру. Ему было 34 года, когда он защитил свою докторскую диссертацию, и 49 лет, когда он начал преподавать в Оксфорде. Если он все время и был в состоянии спешки — я помню, что его часы спешили по крайней мере на десять минут и он считал 1 и 3/4 минуты достаточным временем, чтобы сварить яйцо, — это совсем неудивительно: он так поздно в жизни начал свою работу и так много стремился сделать. Он говорил: «Всю свою жизнь я сталкивался с проблемами, требующими немедленного разрешения». Вот почему он и спешил: не от нетерпения или небрежности, но по причине настоятельной духовной необходимости выполнить задачу, которая перед ним стояла.

Во-вторых, Николай никогда не рассматривал академическую исследовательскую работу и писание книг как цель саму по себе. Его установка отражена в заглавии одной из его книг:Orthodox Encounter.Николая интересовали встречи, общение и коммуникация. Если он и был «популяризатором», то потому, что стремился нечто сообщить другим; но это не делало его поверхностным. Для него истина — это не то, что зависит от словесных формул или исчерпывающих примечаний, но живое общение между личностями. Он никогда не претендовал на то, чтобы сказать последнее слово на какую-нибудь тему; он просто стремился зажечь искру в других, чтобы таким образом побудить их к дальнейшему самостоятельному исследованию предмета. Именно такую роль сыграли его книги для широкого круга читателей. Во всяком случае количество содержащихся в них неточностей не следует преувеличивать.

В-третьих, заботясь о том, чтобы вывести людей из состояния безразличия или благодушия, заставить их осознать существующие трудности, Николай иногда умышленно использовал «сократический», или «диалектический», метод в личных беседах. Он высказывал шокирующие, парадоксальные мнения, не выражающие его действительных глубинных убеждений, стремясь таким образом провоцировать других, подвигая их к самостоятельному мышлению. Этого не понимали — быть может, гораздо чаще, чем он думал.

Николай со смирением переносил нападки, которым подвергались его писания на тему церковного единства; он расстраивался, поскольку чувствовал, что его критики упускают суть, но никогда не обижался лично. На самом деле его подход к проблеме христианского воссоединения был более сложным, чем обычно считают. Как религиозный мыслитель он сочетал большую свободу в рассуждениях с глубоким уважением к традиции; его критики обращали внимание на первое, но, как правило, не замечали второго. Выступая в защиту ограниченного интеркоммуниона в некоторых, определенных особо обстоятельствах, он не одобрял неограниченного «открытого коммуниона». Он считал, что любой акт интеркоммуниона должен совершаться по благословению церковной власти; по его мнению, беззаконные, произвольные акции, осуществляемые отдельными людьми, не способствуют движению к воссоединению. Сам он соблюдал традиционные православные установления, не принимая таинств нигде, кроме как в православной церкви.

Николай сохранял совершенную уверенность в том, что неправославные христиане не лишены благодати, а поэтому отвергал как абсурдный и неверный тот подход, согласно которому их просто следует рассматривать как находящихся «вне Церкви». Но он также считал, особенно к концу жизни, что бывают личные ситуации, в которых инославные христиане поступают правильно, переходя в православие. Какую бы сильную симпатию ни вызывали в нем инославные церкви, прежде всего англиканская, он не придерживался поверхностной «теории ветвей». Православие для него было уникально: «Церковь-мать всего христианства». Было бы грубейшей ошибкой ставить под сомнение его верность православному преданию. Он сам говорил о себе: «Православная церковь питала меня, вдохновляла и поддерживала во всех моих начинаниях». В книгеReintegration of the Church,подвергшейся наиболее резкой критике, Николай недвусмысленно утверждает, что православные — это «хранители великой христианской традиции», и продолжает:

Восточные православные христиане, несмотря на все перипетии их бурной истории, несмотря на характерную для них тенденцию к отождествлению церкви и нации, несмотря на их личные недостатки, сохранили уравновешенное восприятие христианского учения и избежали тех крайностей, которыми отмечена эволюция как римо-католиков, так и протестантов. Их претензии на то, чтобы представлять в современном мире учение неразделенной Церкви, имеют под собой солидные основания.

Николай обычно говорил о том, что каждая из частей христианского мира обладает особым даром, которым она может послужить делу воссоединения христиан в будущем. Но когда его спрашивали, в чем заключается особый дар православных, он отвечал очень просто: их православие, истинная вера.

Вместе с тем если, согласно представлению Николая, православные — «хранители великой традиции», то понимал он это не эксклюзивно, но инклюзивно. Быть хранителями значит не захлопывать дверь перед лицом других, но открывать ее; не осуждать и анафематствовать западных христиан, но делиться с ними сокровищами своей традиции. И для того чтобы правильно понять ту традицию, хранителями которой они являются, добавлял Николай, православным нужен «побуждающий стимул Запада». Христианский Запад и христианский Восток — взаимозависимы:

В руках у Восточной Православной церкви — ларец с целительными дарами, В которых нуждаются разделенные христиане, но ключи к этому ларцу — в руках Запада.