В XVII в. основными темами богословия нашей церкви были воплощение, экклезиология и сакраментология. Это богословие развивалось вокруг понимания Христа как главы искупленного человечества, Церкви — как Его тела и христиан — как тех, кто живет в Нем, в силе Духа Святого. В XVIII в. это направление богословской мысли стало ослабевать, хотя до конца никогда не исчезало. Выдающийся представитель нашей традиции в Америке д-р Сэмюэль Джонсон (1696-1772) выразил это так:

Христу было угодно ныне обитать в нашей природе ради спасения человечества, ибо Он воспринял не природу ангелов, но семя Авраамово, плоть от нашей плоти и кость от костей наших, так чтобы воистину быть нашим главой, и представителем, и посредником между Богом и нами во всех делах, касающихся нашего спасения». Бог облекся плотью с той целью, чтобы мы могли быть включены во Христа, стать членами Его тела, «так чтобы, будучи соединенным с нашей природой и обитая в ней, Он был соединен с нами и обитал в нас, а мы — в Нем. И так, обитая в храме Своего тела, Он соединил Себя с человечеством и пребывает в нем, в особенности во всех верующих, которые стали членами Его тела в крещении и являются причастниками Его освященного Тела и Крови в святой Евхаристии[37].

Это общее видение природы христианской жизни, веры и богопочитания с великой силой было подтверждено в англиканской практике XIX в., в большой степени благодаря движению за церковное обновление, которое возникло в Оксфорде в 1833 г. Это было время интенсивного церковного строительства и активной пастырской деятельности, когда заново открывали богатства церковной традиции в том, что касается богослужения и благочестия. Источником Оксфордского движения была обновленная вера в спасительную реальность Воплощения, понятого в его двойном значении: «С одной стороны, спасение человека приходит только от Бога; с другой — это спасающее действие Бога действительно пронизывает собой человеческий мир и человеческую жизнь, преобразовывая их»[38]. Движение способствовало новому пониманию этого учения и его импликаций — как во внутренней жизни человека, так и в ее социальном и природном измерениях. Обновление сакраментальной жизни дало новое видение социального, апостольского служения Церкви, ее миссии в отношении всего человечества. То, что имплицитно присутствовало в писаниях Хукера и Эндрюса — видение всей жизни как сакраментальной, понимание того, что фокусом этой общей сакраментальности являются таинства (то есть сакраментальная Жизнь) Церкви, которые, в свою очередь, коренятся в тайне Воплощенного Слова и выражают ее, ибо Сам Христос есть великое таинство Божьей премудрости и Божьей любви, — все это видение было соотнесено теперь с новым положением Церкви в мире стремительных социальных перемен, связанных с развитием индустриального демократического общества. В частности, было обращено внимание на тему творения человека по образу Триединого Бога; антропологические следствия учения о Троице приобрели особенную значимость.

Рассмотрим эту тему в творчестве богословов, деятельность которых связана не непосредственно с университетами — хотя результаты академического богословия и лежали в основе их учения, — но с возвещением церковной веры в современном им мире, то есть в творчестве тех людей, которые, можно сказать, обладали пророческим видением духовных нужд викторианской Англии — как личных, так и общественных. В частности, обратимся к работам Ф. Д. Мориса, возможно, крупнейшего англиканского богослова XIX в., и одного из его учеников Томаса Хэнкока. Рассмотрим также учение Р. М. Бенсона — основателя старейшей англиканской мужской [монашеской] общины и, без сомнения, выдающегося богослова нашей церкви, представляющего — в пореформационную эпоху — монашеское богословие. У всех этих авторов мы замечаем ярко выраженное стремление истолковывать веру Церкви в Бога — Троицу не в русле чисто интеллектуального подхода, связанного с определенными догматическими формулировками, но в перспективе живого постижения самой реальности Бога — того постижения, в процессе которого мы должны понять, что прежде чем мы в каком-либо смысле сможем постигать Бога, мы сами должны быть настигнуты и захвачены Им. Так, Морис пишет:

Имя Троицы, Отца, Сына и Святого Духа — на что постоянно указывают Отцы и богословы — есть имя бесконечной Любви, совершенной любви, полным видением которой является то блаженное видение, к которому стремятся святые и ангелы даже тогда, когда уже пребывают в нем.

Говорить о Боге как о Троице значит, согласно Морису, говорить о самой сути нашей веры в то, что Бог есть любовь. Это не та вера, которую Морис принимает пассивно; это вера, которую он стяжал напряженным личным усилием. Его отец был унитарианским пастором; в молодости он прошел через период агностицизма и уже во взрослом возрасте был крещен во Имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Поэтому вера, о которой он говорит, — это не только провозглашение истинной природы Бога, но также и истинной природы и призвания человека. Ибо всем людям надлежит быть крещенными во Имя этого Бога — Имя, которое должно объединить все нации, «благодаря которому люди могут взойти к свободе, и праведности, и братству, для чего они и были сотворены». Архиепископ Рамсей в своем исследовании, посвященном учению Мориса, замечает:

Поскольку Триединый Бог есть творец человеческого рода, подобие Его вечной любви пребывает в человеческом роде, и Троица в Единстве есть источник человеческого братства для тех, кто покаянно преодолевает свою эгоцентрическую самоизоляцию и обнаруживает истинный принцип своего бытия[39].

Эта мысль нашла свое выражение в замечательной проповеди Томаса Хэнкока, которую он произнес в 1869 г.; она озаглавлена «Общение в Боге — источник общения человечества с Богом» и целиком посвящена акцентированному утверждению веры в живого Бога Писания и Предания.

Человеческая личность, посредством которой мы имеем доступ к Богу, — это Бог-Сын, как утверждает вера. Бог не был бы Отцом, если бы не было истинным то, что Он имеет и всегда имел совечного Ему Сына... Св. Иларий дерзновенно говорит: «Мы не могли бы проповедовать людям единого Бога, если бы должны былипроповедоватьодинокого Бога». Бог — не просто Один, не просто единица, но Он есть единственный Бог, то есть единственный благой, единственный, кто объемлет Своим совершенным единством всякое возможное благо... Божественное Единство, во имя которого Сын, через Которого мы имеем доступ к этому Единству, повелевает нам крестить все народы и каждое создание, есть Божественное Единство: Бог не есть божественное одиночество, божественная самодостаточность...

Мы сами разрушаемся от отсутствия общения и утрачиваем ту силу, которая привлекает к нам веру, любовь и почитание других.

Самооткровение Бога как Троицы в Единстве — как Отца, Сына и Святого Духа, единого Бога, — обращенное к сотворенным Им человеческим существам, даровало людям всех времен и стран, принадлежащим ко всем уровням культуры и образования, удивительную радость, надежду, веру и любовь. Человек достигает своей высшей точки, наибольшего совершенства и наибольшего благочестия тогда, когда он живет не только как простая единица, но как соучастник единства, как родственник в семье, как гражданин в государстве, как кафолик в Церкви, как человек в человечестве... Тот, кто нас создал, — не холодный, жестокий, замкнутый, самодовольный Конструктор, которого мало заботит вопрос о том, что стало с Его изобретением. В самом Своем бытии Он есть совершенное Общение, совершенное Единство, совершенное Сообщество, лишь бледную тень которого мы видим в нашем бытии, но к достижению которого в нашем человеческом роде мы стремимся столь страстно и ненасытно[40].

Хэнкок всегда, как и его учитель Морис, в своем видении выходит за пределы Церкви — ко всему человечеству и всему творению. Причина не в том, что он мало значения придает Церкви, но в его вере в то, что Тот, кто является главой Церкви, также, в известном смысле, есть и глава всего человечества, в котором все люди должны обрести свою истинную судьбу и призвание.

Если мы даже в небольшой степени достигнем созерцания глубин кафолической веры — которая есть вера для всех человеческих существ и всех творений, — мы поймем, что невозможно отделить единство Церкви от единства человечества, невозможно отделить единство человечества от единства Бога в Троице. Если мы не увидим, что человеческое единство заключено в Боге и что каждый из нас и все мы вместе можем достичь его в Нем, тогда мы будем искать Его, подобно первым разрушителям единства человечества, в какой-либо Вавилонской башне—в некоем грандиозном произведении человеческих рук и мозгов[41].

Здесь мы видим образ Церкви как представителя всего человечества, собранного вместе в силе Духа, призванного участвовать в жизни Самого Триединого Бога. Именно это понимание заставляло Мориса и всех, на кого он оказал влияние, смотреть за пределы самой Церкви, обращаться к человеческой жизни в целом. Отправляясь от учения о Воплощении и о Троице, понятых не как мертвые или абстрактный формулы, но как живые и животворящие утверждения веры и надежды, они разработали целую программу социального действия. Для своего времени Хэнкок был пророческим голосом, на который обращали слишком мало внимания. Откровенное обличение социального и экономического зла, вместе с его несколько «угловатым» характером, не мешали ему занять видное место в Церкви. Он оставался второстепенным священником без какого-либо общественного положения, весьма мало признанным; с его именем связывали надежды и ожидания индустриальные рабочие. Однако его богословское видение ни в коем случае не является лишь его собственным: он разделял его с целой группой людей, вдохновленных богословием Мориса. Эту же богословскую позицию мы встречаем у совсем другого представителя англиканского священства в ХIХ в. — отца Бенсона, настоятеля и основателя Общества святого евангелиста Иоанна в Коулей (Оксфорд), В лице о. Бенсона мы встречаемся с тайной и чудом возобновления духовных даров, которые в течение долгого времени были в пренебрежении или забвении. Более трех столетий в Церкви Англии не существовало монашеских общин, и теперь, в середине XIX в., неожиданно дар монашеской жизни и монашеской молитвы был возобновлен. А вместе с даром молитвы и жизни явился — в случае о. Бенсона — и дар богословия, понятого в большей степени в смысле Отцов Церкви, чем в том смысле, в каком этот термин понимали на Западе в последние века. «Использование интеллекта, — пишет Бенсон, — означает, что мы можем, зная вещи Божественные, достичь опытного познания любви Божией. Иначе наше познание оказывается подобным лестнице, ведущей на вершину разрушенной башни». И в другом месте: Нам недостаточно знать зафиксированные ортодоксальные выражения [веры]: наш ум должен быть воспитан любовью в ортодоксальном сознании, которое глубже и шире, чем его выражения... Посредством интеллектуального исследования нам следует охватить учение прошлых веков во всей его полноте. Мы должны не сохранять истину, но жить в истине — так, чтобы она могла поддерживать нас[42].

Так же как и для Мориса, но, думаю, вполне независимо от него, для о. Бенсона существенно важным было различение между личностью и индивидуумом. Когда мы говорим об индивидууме, то говорим о человеке в его изоляций, отделенности: о человеке как сопернике. Когда же мы говорим о личности, то имеем в виду человека в отношении, в общении: человека как соработника. Если жизнь Церкви в целом есть, в некотором смысле, отражение, или икона, тайны Триединой любви, тогда жизнь общины должна быть организована особым образом, так как целью общины является «собирание и своего рода фокусирование любви, которая должна животворить все тело Кафолической Церкви». Мы можем почувствовать особенности подхода Бенсона, рассмотрев отрывок из его наставления братьям в первые годы существования его монашеской общины, в котором заметно сочетание как весьма практического, так и глубоко богословского аспектов его мысли.

Вся твоя жизнь должна быть жизнью соотносительной. В тот момент, когда ты замкнулся в своем собственном самосознании, в своей собственной отдельной индивидуальности, в самости твоего собственного отдельного существования, — в тот самый момент ты совершил самоубийство худшее, чем если бы убил свое тело. Ты разрушил саму жизнь своей личности. Твоя личность есть соотносительное существо, и у тебя нет существования, если ты не действуешь ради других. Человек создан социальным существом. И как Три Божественные Личности не имеют жизни, кроме как в этой соотносительности действий, так и мы не имеем жизни, помимо действий, соотнесенных с другими... Законом нашей природы является то, что наша жизнь — личностна, соотносительна, что все, что она содержит, сообщаемо [другим]. Это закон, согласно которому строится христианская Церковь, тело Христово. «У них было все общее». Имущество принадлежит к мертвому миру — общение есть жизнь Бога.

Как сказал св. Антоний, «брат твой есть жизнь твоя». Но конечно, мы приходим к познанию Бога не только через межличностные отношения. Существует внутренний путь любви и познания, который ведет нас все дальше и глубже в «места, где пребывают Трое в Одном». Поэтому неудивительно, что о. Бенсон особенный акцент делал на учении об обожении. Недавний исследователь его тринитарного богословия так суммирует его видение:

Христианская жизнь, полностью осуществленная и действенная, есть не меньше, чем участие в Божественной жизни — theosis, обожение... Он постоянно употребляет слово «обожающий» в его точном и полном смысле. Он повторяет мысль о том, что «мы возрождены к Божественной Жизни», что мы «призваны участвовать в нетварной энергии Бога». В основе его критики современного ему христианства лежит представление о том, что способность действительно осуществить Евангелие в жизни полностью зависит от видения тех неограниченных источников энергии и любви, к которым верующий имеет доступ через это обожающее взаимоотношение. Христианская жизнь возможна только в том случае, если Триединая Жизнь Бога «ощущается как сила»[43].

Таким образом, соединение чистого богословия с сочувственной любовью ко всем людям, столь ясно выраженное в жизни св. Каллиника из Черники, мы обнаруживаем и в Англии XIX столетия. Действительная значимость богословия Бенсона, о чем более тридцати лет тому назад говорил архиепископ Рамсей, только сейчас начинает осознаваться; приходит понимание актуальности его учения для нашего века.