Я говорю здесь о соборности не в том широком смысле слова, в каком он стоит в славянском Символе веры, где он равноценен кафоличности. Но в том, более узком, в каком мы употребляем его со времен Хомякова для обозначения идеальной жизни церковного общества.

Соборность есть общение в любви, в котором ни целое, ни часть не посягают друг на друга. Таков наш православный идеал, завещанный древней Церковью и защищаемый всей новой русской мыслью. Но наша жизнь жестоко противоречит этому идеалу. Мы не можем выбиться из качания между крайностью внешнего бюрократического принуждения и анархического индивидуализма. Каждый из нас имеет склонность считать за абсолютную истину, за православие то, что он видит или знает в настоящий момент, и за ересь — все остальное. Отсюда наши расколы, часто по внешним и ничтожным поводам, которые раздирают нашу церковь с того момента, когда устранена внешняя сила государственного, принудительного единства.

Англиканская церковь поражает со стороны своей широтой, тем, что там называетсяcomprehensiveness[всеобъемлемость, обширность]. Сначала мы недоумеваем, как может в одном исповедании уживаться протестантизм, католичество и православие; многие склонны считать это признаком равнодушия. Но вскоре убеждаемся, что терпимость происходит не от прохладности, а от глубокого социально-церковного воспитания в том, что есть истинная соборность: от старой привычки к совместному служению истине и борьбе за нее, от уважению к чужому мнению, хотя бы и не во всем справедливому. Английская солидарность есть тот минимум любви (подобно вежливости), без которого невозможно общение. Это есть подлинная харизма английского народа, которая направляет не только церковную, но и всю общественную и политическую жизнь Англии. Мы должны, хотя бы в малой мере, научиться этой практической соборности, если дорожим единством и свободой нашей церковной жизни.