Для того чтобы ответить на этот вопрос, мы должны исследовать различные части христианской Церкви и прежде всего — самих себя. Я постараюсь лишь наметить направления» такого исследования в надежде, что другие смогут его продолжить.

1. Со стороны латинской церкви скромно поднимается рука и голос сообщает: «...но мы решили ваши проблемы за вас!» Что касается внешнего аспекта, то латиняне предлагают решить нашу проблему с помощью папства как центра кафолического единства. Относительно внутреннего аспекта таким решением должна стать латинская схоластика. Последняя превращает христианское вероучение в грандиозную, хорошо разработанную схему; все логически увязано; существование Бога доказано с помощью разума; начертан великий синтез вероучения и жизни. Томизм утверждает, что ведет нас к целостности, в которой мы нуждаемся, что освобождает нас от разрывов в интеллектуальной сфере; но в действительности — в отношении внутреннего православия — он предельно схизматичен. Откровение становится здесь провозглашением утверждений о Боге, вместо того чтобы быть — согласно библейскому подходу — личностным деянием Бога Искупителя, обращенным к целостным человеческим личностям. Вера(fides)становится принятием утверждений о Боге, вместо того чтобы быть ответом целостного человека в Павловом смысля словаpistis.Благодать(gratia)становится чем-то количественным, что Бог сообщает душе, а неcharts— личным общением всецелого Божества, Отца, Сына и Духа, с искупленным христианином. Церковь становится скорееcorpus —институцией, чемsoma —организмом. Православие («ортодоксия») становится скорее правильным верованием, чем православием, «истинной славой». Томизм внутренне схизматичен. Вбивается клин между Христом как Истиной и Христом как Жизнью, между умом и сердцем, между логикой и совестью и в конечном счете между клириками и мирянами.

Я вполне сознаю, что нам следует учиться у латинской церкви и быть ей глубоко благодарными за те сокровища, которые она хранит. Однако сегодняшнее томистское возрождение может далеко увести; нас от тех библейских и греческих понятий, смысл которых нам столь необходимо раскрыть и осознать.

Ошибка скорее всего заключается в идее всеобъемлющего догматического синтеза; ибо поскольку существуют разделения в жизни Церкви, обязательно должна быть и фрагментарность, прерывность — не в вере Церкви, но — в церковном мышлении о вере. Это крест,который мы должны нести; томизм же пытается освободить нас от него. Наше понимание жизни — фрагментарно, и наше понимание Истины тоже является фрагментарным; а «авторитет» и «непогрешимость» заключаются не в догматической схеме, но в нашем Господе, который — «посреди нас» и который есть Сама Истина.

2. А что же Церковь Англии? Она всегда жила, сохраняя близость к библейским и греческим основам веры. Ее богословие было существенным образом библейским богословием, ее богословы впитывали греческий язык. Но она не всегда была верна себе самой; и мы должны проверять себя самих и спрашивать себя, где мы находимся в отношении внутренней кафоличности и православия. Один важный момент в англиканстве кажется ясным: в англиканской традиции существует тесная связь между вероучением и моралью. Англиканин не жалует вероучение, если оно не предполагает ясных и непосредственных моральных последствий, не имеет нравственных измерений. Здесь критик может выражать сожаление, что англиканское понимание вероучения не столь глубоко; и критика часто бывает справедливой. На это, однако, можно ответить, что англиканская осторожность в том, что касается вероучения, происходит от верного понимания места вероучения, контекстом для которого является человеческая жизнь. Последним утверждением можно злоупотреблять, но само по себе оно является важным моментом внутреннего православия и сыграет свою роль в создании единого православия будущего.

Однако в то время, когда англикане прочно увязывают вероучение и мораль, они слишком часто пренебрегают другой связью — между христианской жизнью и «основополагающей метафизикой» этой жизни. Я имею в виду следующее: мы, английские христиане, уделяем много внимания тому, «что нам следует делать» и «что мы должны делать» как христиане; мы слишком мало думаем о том, «кто мы» как христиане. Мы недостаточно хорошо понимаем, что такое быть христианином в отличие от того, что такое быть язычником. Мы слишком плохо помним, что мы соучаствуем в новом творении, что мы восстали вместе со Христом, что наши грехи не только направлены против того, что мы должны делать, но также заключают в себе отрицание того, что мы есть. Именно здесь — слабость и внутренний раскол; мы ослабили связь между жизнью и метафизикой. (Я использую слово «метафизика» в его буквальном и филологическом смысле.)

3. Наконец, что же Восточная церковь? В данном случае вопрос о самопроверке встает перед другими. Скажу только, что если в том, что я хотел выразить в этом выступлении, есть нечто значимое, то этому я научился благодаря встречам с восточными христианами. Эти встречи важны для нас не потому, что через них мы открываем для себя что-то новое и романтическое, а потому, что обретаем понимание того православия, которое носим в себе самих, видение его полноты и единства истины, богопоклонения и жизни. Важны ли эти встречи и для вас [вопрос к православным]? Если мы учимся у вас более глубоко размышлять о Предании как потоке церковной жизни, быть может, вы учитесь у нас чему-то, что относится к Священному Писанию и к великой англиканской традиции библейского богословия, в которой содержится так много существенно близкого вам, но от вас сокрытого? Быть может также, если мы учимся у вас не отрывать жизнь от метафизики, вы можете научиться у нас — не дерзаю сказать «важности морали», но — тому, что традиционный англиканский морализм содержит в себе важную православную истину. И таким образом взаимно сближаясь друг с другом, мы помогаем исцелять не только внешние расколы христианства, но и те внутренние расколы, от которых никто из нас не свободен.

В чем же значение развивающихся контактов между православными и англиканами? Возможно, оно заключается в том, что здесь (в большей степени, чем в других направлениях движения к христианскому единству) нам приходится — благодаря самим словам, которые мы употребляем, и вопросам, которые эти слова поднимают, — биться над проблемами как внутренних, так и внешних расколов.