Во Франции, как и в Западной Европе в целом, существует множествоправославных юрисдикций, которые перекрывают друг друга на одной и той же территории, в одном и том же месте. Подобная ситуация сложилась под воздействием различных факторов, которые нетрудно понять: непредвиденные, тяжелые, трагические обстоятельства, в которых оказались первые православные эмигранты; секулярное ослабление евхаристической и соборной экклезиологии в Православной церкви; акцент, который был сделан в XIX в. на национальном и даже националистическом понимании принадлежности к Церкви; реакции на коммунистическую революцию и на новый статус Русской церкви и других православных церквей в «народных демократиях»; различие интерпретаций той роли, которую должен играть в диаспоре Вселенский престол и другие автокефальные церкви.

Эта церковная ситуация, характеризующаяся фрагментаризацией и сосуществованием различных юрисдикции, имела тяжелые последствия.

Прежде всего можно поставить вопрос: не изменилось ли в диаспоре то понимание связи между национальностью и церковной юрисдикцией, которое сложилось в Православной церкви? Изначально — преображающая (национальное — через Церковь), эта связь теперь нередко становится особой формой секуляризации (Церкви — через национальное). В результате православие оказывается просто одним из аспектов национальной культуры. Потомки православных, поскольку они ассимилировались, естественным образом отказывались от православия, чувствуя, что оно больше не имеет к ним отношения. Кровоизлияние велико — и никогда не было остановлено.

Во-вторых, слишком очевидно, что настоящая ситуация затрудняет, если не пресекает вообще координацию тех, уже достаточно истощенных, сил, которые есть в Православной церкви в наших странах. Если приходы (иногда — остаток прихода) живут во взаимной изоляции друг от друга, то сколько рассеянных православных никогда не получали духовного окормления! Множественность юрисдикций, какими бы благими намерениями ни руководствовалась иерархия, компрометирует все долгосрочные проекты, особенно — совершенно необходимую подготовку и разумное распределение священников.

Наиболее серьезным следствием является, однако, то, что православная экклезиология быстро превращается в миф. Правило I Вселенского собора, гласящее, что не должно быть двух епископов в одном городе, и осуждение религиозного национализма собором 1872 г. остаются мертвой буквой. Поскольку это принципы не административного, но мистического порядка, они предполагают понимание Церкви как «таинства» Воскресшего Господа.

Все православные, живущие в одном месте, должны объединяться евхаристически в Теле Христовом через апостольское свидетельство одного епископа: один епископ, одна евхаристия, одно Тело. С другой стороны, все эти евхаристические общины должны взаимно признавать друг друга как одна Церковь, так чтобы жизнь и любовь циркулировали между ними как центрами согласия, центрами общения; отсюда и указание IV Вселенского собора: да не будет двух митрополитов в одной области. Но сегодня мы, в диаспоре, организованы не в соответствии с евхаристией и соборами, но в соответствии с политико-религиозными, то есть идеологическими, предпочтениями. В этой ситуации неудивительно, что евхаристия не излучает света и что в диаспоре существует опасность поддаться психосоциологическим законам «микроменьшинства»: фрагментация, одержимость страхами, отказ от диалога, чрезмерный акцент на конфликтных отношениях отдельных личностей, превращение православия в идеологию, построенную на противостоянии: не только против неправославных, но и против других православных.

Люди западного происхождения, вступающие в Православную церковь, принимают эту ситуацию и порой углубляют ее с ревностью неофитов. Они втягиваются в противостояния, которые их самих не касаются, но которые им истолковывают как относящиеся к самой сущности веры. Некоторые стремятся сделать из православия своего рода знамя, нечто триумфалистское, нечто исключительное по сравнению со всем остальным — одновременно и стесняющее человека, и выгодное ему, убежище, источник гордыни, осаждаемой страхом и агрессивностью; иначе говоря, нечто весьма далекое от Евангелия, открывающегося в живой традиции. Таким образом, существует сектантская угроза — не только для внутренней жизни маргинальных групп, но и для самого нашего понимания православия.