Разговор о бесах (англичане называют их «семенем Каина»; среди них, например, Грендель, обитающий в пустынной туманной местности, нападающий на людей и мучающий их) приводит нас к всесильному противоядию против них — животворящему кресту. Именно кресты представляют собой одну из наиболее долговечных и замечательных художественных форм, оставленных нам англосаксами. Английская монахиня Хунеберк из Хайденхайма писала:

Среди благородных и добродетельных саксов существует обычай иметь в пределах своих поместий крест, посвященный нашему Господу, которому воздают великое почитание; его устанавливают у всех на виду, чтобы каждый, кто пожелает, мог ежедневно молиться перед ним.

Профессор Розалин Хилл сообщает нам, что многие Нортумбрийские кресты были установлены около пристаней, на римских дорогах или в тех местах, где обычно сходились фермеры. Сюда могли приходить священник или епископ, чтобы проповедовать или совершать таинства; вполне вероятно, что переносной алтарь, найденный в гробнице св. Кутберта и ныне выставленный в монашеском общежитии в Дареме, и, может быть, маленькая чаша, которую теперь можно увидеть в Гексхем Приори в Нортумберленде, предназначались как раз для совершения службы перед такими крестами. Самые ранние кресты были деревянными, как и большинство англосаксонских домов; в VIII в. стали ставить каменные кресты, украшенные замечательной резьбой. Два из них считаются наиболее выдающимися в художественном отношении: Бьюкастлский крест в Камберленде и особенно Рутуэльский крест в Дамфрисшире. Последний может, в определенном смысле, символизировать христианскую культуру и духовность ранней англосаксонской Англии, поскольку он в одно и то же время выражает особый дух христианской Нортумбрии и христианскую культуру Европы в целом. На это указывает виноградный орнамент (вьющийся стебель с большими птицами и маленькими листьями), имеющий средиземноморское происхождение. Кроме того, среди обычных библейских сцен (Иоанн Креститель, Христос-Судия; бегство в Египет, Мария Магдалина, отирающая ноги Христа, Благовещение, Распятие) на кресте изображен сюжет из монашеской жизни: святые Павел и Антоний, преломляющие хлеб в пустыне, — что отсылает нас к эпизоду из «Жития ев; Павла Фивейского», написанного Иеронимом между 374 и 379 гг. Трудно представить себе более лаконичное выражение монашеской культуры Нортумбрии, основанной на Библии и усваивающей от классической древности лишь то, что требуется для прославления Бога. А вдохновение приходило от Восточной церкви: источник иконографии — Византия, как и вообще почитание Истинного Креста. Как вы знаете, согласно традиции, Крест Христов был найден матерью Константина св. Еленой — «наиболее возвышенным и успешным из великих археологов мира», как сказал о ней сэр Стивен Рансиман. Не вполне ясно, насколько исторически достоверно это предание о Елене. Однако известно, что в середине IV в. в Иерусалиме был обнаружен крест, и его частицы оказались в других христианских центрах. Восточное почитание креста распространилось на Западе в VII в., после того как император Ираклий возвратил крест, попавший к персам во время захвата ими Иерусалима в 614 г. В 701 г. папа Сергий I благодаря видению обрел украшенный драгоценностями реликварий с частицей Истинного Креста, что позволило Риму сравняться с Константинополем в отношении почитания святынь; нужно отметить, что аббат Кеольфрид из Уэармаут-Джероу побывал в Риме в том же самом году и вполне мог быть свидетелем этого события.

У Рутуэльского креста есть еще одна особенность. На колонне, которую увенчивает собственно крест, руническими письменами начертаны четыре отрывка из поэмы «Видение Креста», которая многими учеными считается величайшим староанглийским религиозным произведением. В нем поэт описывает свое ночное видение Христова Креста, который повествует о Страстях: как он сначала был деревом, которое затем срубили и сделали из него орудие смерти — «сильные враги взяли меня и превратили в зрелище для себя, заставив меня держать на себе их преступников»; как Христос, «молодой Герой», обнажился и взошел на высокий крест, чтобы искупить человечество.

Я пережил множество суровых испытаний на горе; я видел Господа сил жестоко распятого; облака мрака покрыли мертвое тело Господа — излучаемый свет; тень распространялась, тьма над облаками. Вся тварь стенала, оплакивая смерть Царя. Христос висел на Кресте.

Затем крест Христов вместе с двумя другими, на которых были распяты преступники, был взят и погребен в глубокой яме; однако потом ученики Господа обрели его снова и украсили золотом и серебром.

И ныне, мой возлюбленный, ты можешь услышать, что я испытал горчайшую муку, тяжелейшее страдание. Теперь пришло время, когда по всей земле, во всем тварном мире люди воздают мне честь: они поклоняются этому знаку. На мне Сын Божий пострадал ради всего космоса; поэтому ныне я возношусь в славе выше небес и могу исцелять всех, кто благоговеет передо мной. Много времени тому назад я стал суровейшим из мучений, наиболее ненавистным для людей, прежде чем открыл человечеству истинный путь к жизни. И вот, Князь славы, Господь небес избрал меня из всех лесных деревьев, так же как Всемогущий Бог предпочел Свою Мать Марию, избрав ее из всех женщин. И ныне я поручаю тебе, возлюбленный мой, поведать об этом видении людям; открой им и передай в словах, что ты видел это славное древо, на котором Всемогущий Бог пострадал за многие грехи людские и древние деяния Адама.

Взаимосвязь «Видения Креста» и надписи на Рутуэльском кресте — старая проблема для ученых. Полностью эта поэма — на западносаксонском диалекте — сохранилась в рукописи конца X в., которая ныне хранится в библиотеке кафедрального собора в Верчелли в Италии (между прочим, примечательный пример тех путешествий, которые в прошлом совершали рукописи); на Рутуэльском кресте отрывки поэмы — на нортумбрийском диалекте конца VII—начала VIII вв. Связь этих двух текстов проблематична. Тот факт, что некоторые фрагменты уже существовали в конце VII в., не означает, что поэма в целом была написана в то же время: можно предположить, что ее пространная версия была вдохновлена рутуэльскими текстами. Однако, согласно мнению недавнего издателя поэмы, рутуэльские надписи «дают все основания говорить о том, что они соотносятся с некоторым хорошо известным текстом и являются выдержками из него». Если это так, мы можем рассматривать англосаксонские кресты как нечто большее, чем просто символ, обозначающий место христианских богослужебных собраний. Скорее их можно воспринимать как богословские утверждения, выраженные в камне, имеющие ту же цель, что и изображения, принесенные Бенедиктом Бископом из Рима (когда он был там в пятый раз в 678 г.): изображения Девы Марии и двенадцати апостолов, сцены из Евангелия и Апокалипсиса, которые были выставлены в Монкуэармаутской церкви для того, чтобы, по словам Беды, «все входящие в церковь, даже неграмотные, обратив свой взор, могли созерцать, хотя бы только в образе, любовь Христа и Его святых; или могли с большей ясностью увидеть благодать Воплощения; или также, имея перед глазами напоминание о великой опасности последнего испытания, могли бы не забывать испытывать себя самих более строго».

Эти слова Беды, если их применить к нортумбрийским крестам — а я думаю, это можно сделать, — вызывают весьма интересную цепочку соображений относительно «Поэмы Креста». Здесь мы снова сталкиваемся с текстуальными трудностями: многие исследователи, включая Брюса Дикенса и Алана Росса, считают последнюю часть поэмы (начиная с 78 строки и включая фрагмент, приведенный мною выше: «И ныне, мой возлюбленный, ты можешь услышать...») позднейшим добавлением, уступающим по уровню остальному тексту. Однако эта точка зрения подверглась резкой критике со стороны Флеминга в статье, опубликованной в 1966 г., где он отмечает, что последняя часть выражает реакцию поэта на свое видение:

Затем с радостью в сердце я поклонился кресту с великой ревностью, оставаясь в одиночестве — вокруг не было ни души. Моя душа страстно желала оставить тело; я страшно томился. Теперь надежда моей жизни в том, что я могу — чаще, чем другие — приходить ко кресту и воздавать ему должное поклонение. Велико стремление моего сердца к этому поклонению, и ко кресту я обращаюсь за помощью.

В этом фрагменте Флеминг видит выражение богословского смысла поэмы. В 1958 г. в статье Розмари Вулф было высказано мнение, что «Поэма Креста» — это тщательно выраженное православное понимание двойственной природы Христа и контрастирующих друг с другом аспектов Распятия: с одной стороны, Божество и победа, а с другой стороны, человечество и страдание. Это мнение учитывает монофиситские и монофелитские споры, которые имели место на греческом Востоке в VII в. Флеминг скептически относится к этому мнению, и я, со своей стороны — просто как исследователь Беды, — с этим согласен. Я не вижу литературных подтверждений тому, что англичане в то время глубоко знали христологию. При этом я не имею в виду, что они не были сторонниками халкидонского православия, однако я не думаю, что они разбирались в тех богословских тонкостях, о которых говорит Розмари Вулф.

В чем же заключается богословский смысл поэмы? Здесь мне кажется важным напоминание Флеминга о том, что «обращение ко кресту» было обычной покаянной практикой в древних монастырях и что эта практика отражает ту же самую установку, которая проявлялась в обычае молиться — стоя или преклонив колени — с простертыми в форме креста руками. Визионер в ночном видении отправляется к Истинному Кресту; с креста он слышит о спасении человечества через смерть Христову на кресте и через Его воскресение; и это видение приносит ему утешение и надежду в настоящем веке — надежду на то время, «когда крест Господень, который я некогда созерцал здесь на земле, вызволит меня из этой быстротечной жизни и перенесет туда, где великая радость, небесное ликование, где народ Божий пребывает в праздновании, где бесконечное блаженство».

Однако более всего Флеминг настаивает на том, что «для поэмы характерны такая сумма представлений и, до известной степени, такое словоупотребление, которые являются не просто «христианскими», но специфически монашескими в смысле особой духовности». Это заключение относительно поэмы, написанной на местном языке, вполне совпадает с тем впечатлением, которое оставляет латинская культура ранней Англии — культура, которую я определил как монашескую. Монашеская культура — потому и монашеская духовность; а в контексте этой духовности неизбежно особенный акцент ставится на созерцании.