Местность, где жили Зерновы, несколько раз переходила от белых к красным и наоборот. Николай близко узнал ужас гражданской войны и красного террора и неоднократно лицом к лицу встречался со смертью. Короткое время он служил добровольцем в Белой армии. Одним из самых драматических моментов для него стало крушение поезда с продовольствием, который он охранял; к счастью, никто не пострадал. Будучи дома в отпуске, он заболел тифом; если бы болезнь настигла его в армии, по всей вероятности, он бы не выжил. Николай и Соня работали в армии санитарами.

Вместе с отступающей Белой армией Зерновы бежали на юг и пешком перешли через горы в Грузию. В Тифлисе они испытали голод и лишения. По счастливой случайности Соню взяли машинисткой в Британское посольство; на самом деле она не умела печатать, но, поскольку печатать было нечего, это не имело значения. Ее жалованием исчерпывался весь доход семьи. Связь Сони с Британским посольством спасла Зерновых. Получив секретные сведения о приближении красных, англичане сообщили Соне и, сделав редкое исключение, позволили не только ей, но и всей семье вместе с ними добраться на поезде до побережья. Зерновы успели сесть в поезд в последний момент перед отправлением. В Батуме их взяли на борт британского корабля «Калипсо», и в марте 1921 г. они высадились в Константинополе — без друзей, без документов и без денег. Константинополь, как говорил Николай, «принес нам свободу и нищету». Но они не только были свободны: они оставались единой семьей. Николай всегда считал их избавление чудом.

«Мне было восемнадцать лет, — писал Николай много позже, — когда моя родина оказалась втянутой в водоворот революционных событий. Вся моя последующая сознательная жизнь была окрашена ростом коммунистической диктатуры». Трудно переоценить то разрушительное влияние, которое революция оказала на его жизнь. Это можно увидеть по фотографиям в семейном альбоме. Сначала мы видим его ребенком — интеллигентным, открытым, доверчивым. От фотографий же 1921 года, на которых у него совершенно изменившееся лицо, с выражением боли и ужаса, остается впечатление шока. Те, кто знал Николая только в его среднем или пожилом возрасте, скорее всего скажут: это ошибка; это не может быть один и тот же человек. Если мы будем перелистывать страницы альбома, наше впечатление будет меняться очень медленно: в течение долгих лет он остается напряженным, сухим, даже замкнутым. Николаю потребовалось много времени, чтобы восстановить в себе уверенность и гармонию. Тепло и свет, которые он так явно распространял вокруг себя в более поздние годы, не были его спонтанными качествами, которыми он обладал всегда: они выросли из страданий.

Однако уже во время своего пребывания на Кавказе Николай переступил серьезный рубеж, которых в его жизни было три. Говоря незадолго до смерти о свете Христовом, он сказал: «Впервые я увидел этот свет в страшные дни красного террора». С самого раннего детства он рос в Церкви. Но только опыт революции и гражданской войны привел его, вместе с сестрами и братом, к живой христианской вере как сознательному, обдуманному решению. Эта живая вера больше никогда не оставляла его.