Здесь мы должны быть очень осторожны. Находясь в Западной Европе, мы — не на «девственной» нехристианской земле, как, например, в Заире или Кении, где сегодня распространяется православие. В церковном отношении это тоже не нейтральная территория, как в Соединенных Штатах. Мы находимся на древней христианской земле, на территории Римского патриархата, на почве христианской Франции. Со II в., со времени св. Иринея Лионского, и по крайней мере до XII в. с его романским искусством и цистерцианским богословием, Франция принадлежала к неразделенной Церкви, которая не различала в конфессиональном смысле такие слова, как «католический» и «православный». Позднее, несмотря на неурядицы (прежде всего Реформацию), которые имели место помимо медленного расхождения христианского Запада и Востока (расхождения, окончательно кристаллизовавшегося только в XIX в.), фермент неразделенной Церкви не переставал действовать на этой земле. Паскаль и французская школа духовности XVII в., цветение святости в XIX и XX веках, кюре из Арса, св. Тереза из Лизье, Шарль де Фуко, Мадлен Дельбрель и Массиньон, мощная, христианством вдохновленная литература — от Леона Блуа до Бернаноса, библейское и патристическое возрождение 50-х годов нашего века — все это являет богатство традиции, хотя бы и стесненной или фрагментарной. Подобное можно сказать об Англии, Германии, Фландрии или Голландии. Когда я обращаюсь сегодня к трудам Луи Буйе, Урса фон Бальтазара или Андре Луфа, я чувствую себя в атмосфере неразделенной Церкви. [...] И поэтому мне никогда не придет в голову идея перекрещивать таких людей. [...] Для нас, православных, живущих в Западной Европе, католики и протестанты — это не просто идеи, мифы или какие-то способы объяснения ситуации, но живые существа, человеческие лица, иногда нам очень дорогие. Я знаю, что это обоюдоострый аргумент. Для тех «обращенцев», кто испытал на себе недостаточность, неполноту западных конфессий, их близость вызывает отрицательную реакцию; они склонны противопоставлять идеализированное православие — католицизму и протестантизму, взятым с их теневой стороны [...] Однако если мы дадим благодати православия исцелить нашу страсть к отрицанию, то должны будем увидеть в католиках и протестантах людей Божиих, людей Евангелия.

Таким образом, нам следует крепко держать в руках оба конца цепочки. Да, Православная церковь есть Единая, Святая, Кафолическая, Апостольская Церковь. [...] Да, мы должны поставить под вопрос, со всей силой и ясностью, определенные аспекты эволюции западного христианства (схоластический эссенциализм, который нанес серьезный ущерб богословскому выражению таинства личностного бытия и подлинного обожения человека; экзистенциализм Реформации, который обеднил живое онтологическое содержание церковного общения; ограничение роли Святого Духа в Догмате I Ватиканского собора о папской непогрешимости и прямую епископскую юрисдикцию папы, распространяющуюся на всех верующих). Но мы не знаем — один Бог знает, — до какой степени частичный и односторонний подход к некоторым пунктам вероучения может затрагивать внутреннюю жизнь и евангельскую практику миллионов христиан. Мы не можем не видеть, что действие Евангелия, евхаристии и по крайней мере четырех первых Вселенских соборов никогда не прекращалось на Западе, порождая святость, быть может, тем более обостренную и героическую, что ей недоставало богословского основания. Мы не можем также не видеть и того, что сегодня все оттаивает, все находится в движении и что пришло время свидетельствовать в разуме любви. Я думаю, что было бы серьезной духовной ошибкой предаваться всецело негативному прочтению христианского Запада и сваливать на него ответственность за все зло и все болезни современной цивилизации. Также, я считаю, было бы духовным заблуждением положительно оценивать в судьбе христианского Запада лишь первое тысячелетие, как если бы на христианском Западе не было с того времени и поныне своих святых, ведомых и неведомых. [...]

Быть православным на Западе значит в некотором смысле более глубоко войти в западное христианство, чем сами западные христиане, отягощенные своими внутренними распрями и слепотой; это значит уметь показать, как очевидные противоречия могут стать живым, творческим напряжением, как тупики могут открыться к «центру, где сходятся все линии». Наше прочтение должно быть направлено на углубление и примирение, должно вскрывать одновременно частичное, пристрастное и — семена единства. Быть может, однажды мы станем для них прибежищем... Бог знает.

Православие на Западе — и в этом, может быть, его высшая миссия — по самой природе своей экуменично. Нам равным образом следует сторониться как сентиментального, экзальтированного экуменизма, который все релятивизирует и удовлетворяется словесными компромиссами, так и агрессивного, аффектированного антиэкуменизма, который систематически дисквалифицирует другого и превращает Истину в предмет обладания и в конечном счете в предмет гордости. Православие, свидетельствующее о преемственности и актуальности изначального и полного Предания, учит нас быть самими собой — не в оппозиции к другому, но вместе с ним. Таково отношение к англиканству Филарета Московского, Хомякова или, в наши дни, Николая Лосского; таков взгляд Льва Шестова на ранние интуиции Лютера, взгляд Вл. Лосского на Мейстера Экхарта, Болотова и св. Нектария Эгинского — на старокатоликов, Павла Флоренского — на Паскаля, Бердяева — на Якоба Беме и Леона Блуа, Сергия Булгакова — на английский кенотизм, Льва Зандера — на Пеги. Такова любовь многих православных, особенно русского происхождения, к св. Франциску Ассизскому — любовь, которая недавно побудила Никиту Струве просить Православную церковь признать святость Франциска.

Если мы вдумаемся в великое таинство общения святых Востока и Запада, то поймем, что не наше дело — стремиться вытеснить в Западной Европе на их собственной территории Католическую церковь, или Англиканскую церковь, или их мятежных детей — народ Библии (кто ее знает так, как они?), как мы называем протестантов. Наша роль — как это настойчиво утверждает со времен Генеральной ассамблеи Всемирного совета церквей в Найроби о. Кирилл Аргенти — заключается в том, чтобы самим все больше «обращаться» в наше собственное православие, стараясь сделать его более сознательным, живым, плодотворным — призванием к фундаментальному, и таким образом через бескорыстное свидетельство помочь западным христианам обнаружить и оживить их собственные корни уходящие в неразделенную Церковь. Свидетельствовать с твердостью, глубиной и смирением—не значит заниматься прозелитизмом. Конечно, мы должны с величайшей любовью принимать тех потерявшихся детей Запада, которые, выйдя из состояния тревоги и тьмы, открыли Христа — освободителя из ада, в котором они пребывали, — в Православной церкви. Испытуя их, мы должны принимать их с разумом и в свою очередь вовлекать в наше дело свидетельства. До тех пор пока единство не достигнуто, будут на Западе люди, которые становятся православными, как и православные по рождению, которые становятся католиками или протестантами. Все это должно происходить в атмосфере мира и общего пастырского внимания со стороны иерархий, имеющих к этому отношение, особенно в тех случаях, когда речь идет о лицах, занимающих более или менее заметное положение в своих церквах. Личная судьба остается тайной Божией, она — за пределами любого институционализма. Да, есть некая особая благодать, которая открывает сердца к таинству православия. Некоторые люди постепенно начинают понимать, что могут служить восстановлению христианского единства только в пределах Православной церкви. Но мы также должны быть благосклонны и к тем — может быть, прежде всего, — кто, будучи бесконечно близок к нам, считает необходимым оставаться в своих церквах, для того чтобы помогать им раскрывать, по выражению о. Корбона, свои «восточные корни» — в смысле духовного Востока. И как недавно, будучи в Америке, уточнил о. Каллист Уэр: «Нам не следует принимать тех, кто приходит к нам, отталкиваясь от чего-либо другого», — в частности тех, кого заботит устройство своей частной жизни. Проблема целибата священников в Западной церкви — слишком трудный и больной вопрос, чтобы мы могли позволить себе в этом отношении какую-либо демагогию.

Однажды осознав и приняв эти правила межконфессиональной этики, надо признать, что наши амбиции не должны ограничиваться приемом какого-то числа «обращенцев». Наше призвание — принять весь христианский Запад и увлечь его в глубины неразделенной Церкви, то есть в его собственные глубины. Так чтобы Рим, отказавшись от своей исключительной власти, вернулся в полноте к тому «председательству в любви», о котором говорил св. Игнатий Антиохийский в начале II в. (равно как и о монархическом епископате).