Как преобладаниеjouissanceсвязано с глобальным капитализмом (и даже основывается на нем)? Когда в своей книге «Логики миров» Бадью предлагает понятие точки для обозначения момента чистого субъективного решения/выбора, которое стабилизирует мир, простого решения в ситуации, сводящейся к выбору «да» или «нет», он, разумеется, неявно отсылает к лакановскойpoint de caption —значит ли это, что вне языка нет никакого «мира», горизонт значения которого не определялся бы символическим порядком? Поэтому переход к истине — это переход от языка («границы моего языка есть границы моего мира») к ПИСЬМУ, к «матемам», которые пересекают множество миров. Постсовременный релятивизм — это как раз мысль о несводимоммножестве миров,каждый из которых поддерживается определенной языковой игрой, так что каждый мир «есть» повествование, излагаемое его героями о самих себе, без какой–то общей области, общего языка между ними; и проблема истины состоит как раз в том, как установить нечто, что, пользуясь языком модальной логики,остается одним и тем же во всех возможных мирах.

Почему Бадью начал разрабатывать эту тему мира, «логики миров»? Что, если стимулом здесь послужило его более глубокое понимание капитализма? Что, если понятие мира потребовалось для осмысления уникального статуса капиталистической вселенной как безмирной? Недавно Бадью сказал, что наше времялишено мира[531].Как нам следует понимать эту странную мысль? Даже нацистский антисемитизм открывал мир: описывая сложившуюся критическую ситуацию, называя врага («еврейский заговор»), цель и средства ее достижения; нацизм представлял реальность в таком ключе, который позволял его субъектам получить глобальную «когнитивную карту», включая пространство для их осмысленного участия. Возможно, именно в этом состоит «опасность» капитализма: при всей своей глобальности, включающей все миры, он поддерживает в строгом смысле «безмирную» идеологическую констелляцию, лишая подавляющее большинство людей сколько–нибудь значимой «когнитивной карты». Универсальность капитализма заключается в том, что капитализм обозначает не «цивилизацию», определенный культурно–символический мир, а нейтральную экономико–символическую машину, которая работает с азиатскими ценностями так же, как и со всеми остальными, так что всемирный триумф Европы означает ее поражение, самоустранение, разрезание пуповины Европы. Критики «европоцентризма», которые пытаются раскрыть тайную связь капитализма с Европой, терпят здесь провал: проблема капитализма не в его тайной связи с Европой, а в том, что он НА САМОМ ДЕЛЕ УНИВЕРСАЛЕН, что он является нейтральной матрицей социальных отношений.

Что такое капиталистическая глобализация? Капитализм — это первый социально–экономический порядок, которыйдетотализирует значение:он глобален не на уровне значения (нет никакого глобального «капиталистического мировоззрения», нет никакой «капиталистической цивилизации» в собственном смысле слова — фундаментальный урок глобализации состоит в том, что капитализм может приспосабливаться ко всем цивилизациям — от христианской до индуистской и буддистской); его глобальное измерение можно сформулировать только на уровне истины без значения, как «реальное» глобального рыночного механизма. Следовательно, поскольку капитализм уже воплощает разрыв между значением и истиной, противостоять ему можно на двух уровнях: либо на уровне значения (консервативные попытки заключить капитализм в некую социальную область значения, удержать его саморазвитие в рамках системы общих «ценностей», которые поддерживают «органическое единство» «общности»), либо путем рассмотрения Реального капитализма в том, что касается его истины без значения (что, по сути, и делал Маркс).

И это возвращает нас кjouissance;в отличие от всех предшествующих форм идеологической интерпелляции капиталистический приказ наслаждаться не открывает никакого «мира» в собственном смысле слова — он просто отсылает к смутному Неименуемому. В этом — и только в этом — смысле мы действительно живем в «постидеологической вселенной»: к нам обращен прямой «десублимированный» призывjouissance,не облаченный более в соответствующий идеологический нарратив[532]. Но в чем именно состоит эта «безмирность»? Как отмечает Лакан в своем «Семинаре XX: Еще»,jouissanceсвязано с логикой, строго гомологичной логике онтологического доказательства существования Бога. В классической версии этого доказательства мое осознание своей конечности и ограниченности сразу же рождает представление о бесконечном и прекрасном существе, а поскольку это существо совершенно, само его понятие уже содержит его существование; точно так же наш опытjouissance,доступный нам конечным, ограниченным, частичным, «кастрированным», сразу же рождает представление о полном, достигнутом, безграничномjouissance,существование которого неизбежно предполагается субъектом, который переносит его на другого субъекта, своего «субъекта, предположительно наслаждающегося»[533].

Нашей первой реакцией в этом случае, конечно же, является признание того, что это абсолютноеjouissance —миф, что его никогда на самом деле не существовало, что его статус является чисто дифференциальным, то есть оно существует только как негативная точка отсчета, в соотнесении с которой всякое действительно переживаемое jouissance меркнет («это, конечно, приятно, но это не ТО!»). Но недавние достижения исследований мозга открывают новый подход: можно представить ситуацию, в которой боль (или удовольствие) создаются не через чувственное восприятие, а путем прямого возбуждения соответствующих нейронных центров (с помощью наркотиков или электрических импульсов) — в этом случае субъект будет испытывать «чистую» боль, боль «как таковую», РЕАЛЬНОЕ боли, или, пользуясь точной кантовской терминологией, несхематизированную боль, боль, которая еще не укоренена в восприятии реальности, конституируемом трансцендентальными категориями[534].

Чтобы понять, что происходит здесь, нужно пройти через то, что Лакан называлla jouissance de l'Autre[535]—что это за загадочноеjouissance?Представим (хотя это реальный клинический случай) двух партнеров–любовников, которые возбуждают друг друга тем, что озвучивают, рассказывают друг другу свои самые сокровенные сексуальные фантазии, настолько, что им удается достичь полноценного оргазма, не прикасаясь друг к другу, при помощи «простого разговора». Последствия такого избытка интимности нетрудно предугадать: после столь радикального взаимного раскрытия друг другу они больше не смогут поддерживать свои любовные отношения — слишком много было сказано, или, скорее, сказанное слово, большой Другой, было слишком откровенно наполненоjouissance,в результате чего этих двоих начинает смущать присутствие друг друга, и они постепенно расходятся, избегая присутствия друг друга. ЭТО, а не полноценная извращенная оргия и есть подлинный избыток: не «осуществление своих самых сокровенных фантазий вместо того, чтобы просто говорить о них», а именно РАЗГОВОР о них, позволяющий им проникнуть в среду большого Другого настолько, что можно буквально «трахаться словами», что элементарный, конститутивный барьер между языком иjouissanceрушится. При таком подходе самая экстремальная «реальная оргия» выглядит жалкой подделкой.

Изображение полового акта в «Неверной» Эдриана Лейна идеально передает логику женскогоjouissance de l’Autre:сразу после сцены встречи пары (замужней Дианы Лейн и молодого француза) в его квартире идет сцена возвращения Дианы Лейн домой на пригородном поезде, когда она, сидя в одиночестве, вспоминает произошедшее. Ее воспоминания (прекрасно переданные с помощью смущенных улыбок, слез, жестов сомнения в том, что это все же произошло, и т. д.) прерываются короткими врезками, которые показывают нам пару, занимающуюся любовью, — таким образом, мы видим занятие любовью как бы вfutur anterieur[536],в воспоминании об этом. Прямое сексуальноеjouissanceнезамедлительно «снимается» вjouissanceДругого, и они волшебным образом накладываются друг на друга. Урок, который нужно извлечь из этого, состоит в том, что «истинное»jouissanceсодержится не в самом акте и не в предвкушении будущего удовольствия, а в меланхолическом воспоминании о нем. Загадка заключается в следующем: можно ли представить половой акт, в котором участники, «на самом деле делая это», уже занимают воображаемую позицию воспоминания, откуда они СЕЙЧАС наслаждаются им? Кроме того, можно ли утверждать, что эта меланхолическая позицияfutur anterieur являетсяженской,в jouissance,вызванное предвкушением будущих удовольствий, — мужским? Вспомним знаменитую сцену из «Персоны» Бергмана, когда Биби Андерссон рассказывает о пляжной оргии со страстным сексом, в которой она участвовала: мы не видим никаких флэшбеков, но эта сцена, тем не менее, остается одной из самых эротичных во всей истории кино — в том, как она говорит об этом, сквозит возбуждение, и это возбуждение, содержащееся в самой речи, и естьjouissance feminine[537]…

И именно этому измерениюjouissanceДругого угрожает перспектива «чистого»jouissance.Разве такое «короткое замыкание» не является основной и наиболее тревожащей особенностью потребления наркотиков для получения наслаждения? Наркотики обещают чисто аутичноеjouissance, jouissance,доступное без прохождения через Другого (символический порядок) —jouissanceвызывается не фантазматическими образами, а прямым раздражением наших нейронных центров, отвечающих за получение удовольствия. Именно в этом смысле наркотики приводят к приостановке символической кастрации, самое элементарное значение которой состоит в том, чтоjouissanceдоступно только посредством символической репрезентации. Это грубое Реальноеjouissance —обратная сторона бесконечной пластичности воображения, больше не ограничиваемого правилами реальности. Примечательно, что наркотический опыт включает обе эти крайности: с одной стороны, Реальное ноуменального (несхематизированного)jouissance,которое минует репрезентации; с другой — дикий разгул фантазии (вспомним известные рассказы о том, как после принятия наркотиков вы представляете сцены, о которых вы раньше даже подумать не могли — новые измерения форм, цветов, запахов…).

Таким образом, нужно научиться извлекать уроки из недавних биотехнологических прорывов. В 2003 году японские разработчики телекоммуникаций предложили первый в мире мобильный телефон, который позволяет пользователям принимать звонки в своих головах, проводя звук через черепную коробку. Телефон оснащен «звуковым динамиком», который передает звуки через колебания, которые напрямую идут от черепа к улитке во внутреннем ухе, вместо обычной передачи звука через внешнюю барабанную перепонку. При использовании нового телефона в шумной обстановке лучше всего заткнуть уши, чтобы помешать внешнему гулу заглушить звуки, проводимые через кости черепа. Здесь мы сталкиваемся с лакановским различием между реальностью и Реальным: этот призрачный голос, который мы слышим внутри нас, хотя его не существует во внешней реальности, является Реальным в чистом виде.

Затем в 2003 году в Центре нейроинженерии при Университете Дьюка обезьяны с имплантатами в мозге научились управлять роботизированной рукой с помощью мысли: в мозг двух обезьян были вживлены электроды с микроскопическими проводами; потом компьютер записал сигналы, которые передавались мозгом обезьян, когда они двигали джойстиком, управляя роботизированной рукой в обмен на вознаграждение — небольшое количество сока. Позднее джойстик был отключен, а рука, которая находилась в другой комнате, управлялась непосредственно сигналами мозга, идущими от имплантатов. В конце концов обезьяны перестали пользоваться джойстиком, словно зная, что роботизированной рукой управлял их мозг.

Теперь исследователи из этого университета перешли к изучению подобных имплантатов на людях: летом 2004 года прошли сообщения, что им удалось временно вживить электроды в мозг добровольцев; затем добровольцы играли в видеоигры, а электроды записывали сигналы мозга — ученые научили компьютер распознавать мозговую деятельность, соответствующую различным движениям джойстика. Эта процедура «перехвата» мозговой активности электродами (там, где компьютеры используют ноли и единицы, нейроны кодируют наши мысли в определенных электрических импульсах) и передачи сигналов на компьютер, который может прочесть код мозга, а затем использовать сигналы для управления машиной, уже получила официальное название: «интерфейс мозг–машина». Дальнейшие перспективы включают не только более сложные задачи (скажем, вживление электродов в языковые центры мозга и беспроводную передачу внутреннего голоса человека машине, позволяющую говорить «напрямую», минуя голос или письмо), а также посылая мозговые сигналы машине за тысячи километров и тем самым управляя ею на расстоянии. А как насчет отправки сигналов кому–то, стоящему поблизости, с электродами, вживленными в его центры слуха, чтобы он мог «телепатически» слушать мой внутренний голос?[538]Оруэлловская идея контроля над мыслями, таким образом, приобретает намного более буквальное значение.

Даже пресловутый мизинец Стивена Хокинга[539], минимальное связующее звено между его сознанием и внешней реальностью, единственная часть его парализованного тела, которой Хокинг может двигать, больше не будет нужен: при помощи своего сознния я могу НАПРЯМУЮ вызывать перемещение объектов, то есть мозг сам будет напрямую служить машиной дистанционного управления. Говоря языком немецкого идеализма, это означает, что то, что Кант называл «интеллектуальным созерцанием[Intellectuelle Anschauung]», —преодоление разрыва между сознанием и действительностью, психический процесс, который каузально и непосредственно влияет на действительность, способность, которую Кант связывал только с бесконечным сознанием Бога, — теперь потенциально доступно всем нам, то есть мы потенциально лишены одной из основных особенностей нашей конечности. А поскольку, как мы знаем от Канта и Фрейда, этот разрыв конечности составляет одновременно источник нашего творчества (дистанция между «просто мыслью» и каузальным вмешательством во внешнюю действительностью позволяет нам проверить гипотезы нашего сознания и, как выразился Карл Поппер, дает им умереть вместо нас), прямое «короткое замыкание» между сознанием и действительностью означает перспективу радикальной замкнутости.

В своем семинаре по «Этике психоанализа» Лакан говорит об «апокалиптической точке»[540], невозможном насыщении Символического Реальнымjouissance,полным погружением в глубокоеjouissance.Когда, в хайдеггерианском ключе, он вопрошает: «Не перешли ли мы черту… в мире, в котором мы живем?»[541], он указывает на тот факт, что «возможность смерти Символического стала осязаемой реальностью»[542]. Лакан говорит об угрозе ядерного уничтожения человечества; но сегодня мы можем предложить другие версии этой смерти символического, главной среди которых является полная научная натурализация человеческого сознания[543].

Ту же мысль можно изложить в ницшеанских категориях — чем на самом деле является вечное возвращение? Означает ли оно фактическое повторение, повторение прошлого, которое должно быть таким, каким оно было, или беньяминовское повторение, возвращение–реактуализацию того, что было утрачено в прошлом, его виртуального избытка, его искупительного потенциала? Имеются веские основания для того, чтобы прочесть его как героическую позицию принятия фактического повторения: вспомним, что Ницше многозначительно замечает, что, сталкиваясь со всяким событием своей жизни, даже самым болезненным, мне нужно собраться с силами и радостно пожелать его вечного возвращения. При таком прочтении идеи вечного возвращения обращение Агамбена к Холокосту как главному доводу против вечного возвращения выглядит вполне убедительно: кто может пожелать его вечного возвращения? Но что, если мы отвергнем идею вечного возвращения как повторения реальности прошлого, так как она основывается на слишком примитивном представлении о прошлом, на сведении прошлого к одномерной реальности «того, что действительно произошло», стирая виртуальное измерение прошлого? Если мы прочтем вечное возвращение как искупительное повторение прошлой виртуальности? В этом случае применительно к кошмару Холокоста ницшеанское вечное возвращение означает как раз желание возвращения потенциала, который был утрачен в реальности Холокоста, потенциала, нераскрытие которого сделало возможным сам Холокост.

С вечным возвращением связана еще одна проблема. Чем будет цифровая виртуализация нашей жизни, смещение нашей идентичности с «аппаратного обеспечения» к «программному», наше превращение из конечных смертных в «немертвые» существа, способные сохраняться бесконечно долго, мигрируя от одной материальной опоры к другой, короче: переход от человека к пост–человеку, понятому в ницшеанских категориях? Будет ли такая пост–человечность разновидностью вечного возвращения? Будет ли цифровой пост–человеческий субъект разновидностью (исторической актуализацией) ницшеанского «сверхчеловека»? Или эта цифровая версия пост–человечности будет разновидностью того, что Ницше называл «последним человеком»? Что, если мы имеем здесь дело скорее с точкой неразличимости «сверхчеловека» и «последнего человека», по существу — со свидетельством ограниченности мысли Ницше? Иными словами, укоренено ли вечное возвращение в человеческой конечности (так как разрыв между виртуальностью и реальностью сохраняется только в горизонте конечности) или оно означает наш отход от конечности?

Принимая во внимание сегодняшние восторженные рассуждения о неукорененности, миграционности, номадизме, гибридности и тому подобных свойствах субъективности, не задает ли дигитализация окончательный горизонт этой миграции, судьбоносного перехода от аппаратного обеспечения к программному, то есть разрыва связи, которая соединяет сознание с его неизменным материальным воплощением (мозгом одного человека), и «скачивания» всего содержания сознания в компьютер с возможностью превращения сознания в программу, способную бесконечно мигрировать от одного материального воплощения к другому и обретая тем самым своеобразную «немертвость». Метемпсихоз, переселение душ, таким образом, становится делом техники. Идея состоит в том, что «мы переходим к режиму, столь же радикально отличному от нашего человеческого прошлого, насколько мы, люди, отличаемся от более низких животных»[544]: закачивая себя в компьютер, ты становишься «таким, каким хочешь. Ты можешь быть большим или маленьким; ты можешь быть легче воздуха; ты можешь проходить сквозь стены»[545]. Если говорить старым добрым фрейдовским языком, тем самым мы избавляемся от минимального сопротивления, которое определяет реальность (точнее, наше восприятие реальности), и вступаем в область, в которой безраздельно, безо всяких уступок принципу реальности, правит принцип удовольствия, или, как выразился Дэвид Пирс в своей книге со звучным и точным названием «Гедонистический императив»: «нанотехнологии и генная инженерия устранят неприятные переживания из жизненного мира. За следующее тысячелетие биологические основы страдания будут полностью уничтожены» благодаря достижению «точной нейрохимической инженерии счастья для каждого имеющего чувства организма на планете»[546]. (Обратите внимание на буддистские нотки в этом пассаже!) И, конечно, поскольку одно из определений человека гласит, что избавление от дерьма представляет для него проблему, это означает, что в этом новом пост–человечестве не будет места грязи и дерьму:

«[…] сверхчеловек должен быть чище человека. В будущем наши выводящие системы (размороженных [после криогенной заморозки] и новорожденных) будут более гигиеничными и красивыми. При желании можно будет потреблять только безотходную пищу, а все излишки воды будут испаряться через поры. Или же измененные органы смогут иногда выделять небольшие сухие и компактные остатки»[547].

Затем наступает черед смешанных функций наших отверстий: не является ли многоцелевой рот «неудобным и примитивным»? «Инопланетянин счел бы самым поразительным наличие у нас органа, сочетающего требования дыхания, глотания, восприятия вкуса, пережевывания, кусания и иногда борьбы, помощи в продевании нитки в иголку, свиста, крика, чтения лекций и гримасничанья»[548]— не говоря уже о целовании, лизании, сосании… Главной же мишенью, наверное, должен стать сам пенис с его вгоняющим в краску сочетанием самого высокого (осеменение) с самым низким (мочеиспускание).