Еще более важно то, что понимание автономии видимостей позволяет нам по–новому подойти к самим классическим «демистификаторам». Мы находим у Маркса не только «редукцию» идеологии к экономическому базису и — в самом этом базисе — обмена к производству, но и намного более неоднозначное и загадочное явление «товарного фетишизма», которое обозначает своеобразную прото — «идеологию», присущую реальности самого «экономического базиса». Фрейд совершает строго гомологичный прорыв в отношении парадоксального статуса фантазии: онтологический парадокс, даже скандал, понятия фантазии состоит в том, что оно подрывает стандартную оппозицию между «объективным» и «субъективным»: конечно, фантазия по определению не «объективна» (в наивном смысле «существующего независимо от восприятия субъекта»); но она и не «субъективна» (в смысле сводимости к осознанно воспринимаемым видениям субъекта). Фантазия, скорее, принадлежит к «причудливой категории объективно субъективного — какими вещи действительно, объективно кажутся вам, даже если они вам такими не кажутся» (как выразился Деннет в своем едком критическом замечании против понятияqualia[160]).Например, когда мы утверждаем, что люди, сознательно хорошо относящиеся к евреям, тем не менее скрывают свои глубокие антисемитские предрассудки, которые остаются неосознанными, разве мы не имеем в виду, что (поскольку эти предрассудки не позволяют им воспринимать евреев такими, какие они есть на самом деле) они не знают, какими кажутся им евреи на самом деле? Или, формулируя этот парадокс иначе, первофантазия конститутивна для (нашего подхода к) реальности («все, что мы можем рассматривать в качестве реальности, остается укорененным в фантазии»[161]), тем не менее по этой самой причине ее принятие или актуализация не могут не породить катастрофических последствий: «Они бегут от того, чего наиболее страстно желают в своих фантазиях, когда оно в действительности встречается им»[162]. Как гласит расхожая фраза, кошмар — это осуществленная мечта.

Применительно к товарному фетишизму Маркс и сам использует термин «объективно необходимая видимость». Поэтому когда критический марксист сталкивается с буржуазным субъектом, погруженным в товарный фетишизм, он не говорит ему: «Товар может казаться вам магическим объектом, наделенным особыми силами, но на самом деле он всего лишь овеществленное выражение отношений между людьми». Подлинный марксист, скорее, скажет: «Вы можете считать, что товар видится вам простым воплощением социальных отношений (что, например, деньги являются своеобразным свидетельством, подтверждающим ваше право на часть социального продукта), но на самом деле все обстоит иначе — в вашей социальной реальности, своим участием в социальном обмене, вы подтверждаете жуткий факт, что товар на самом деле видится вам магическим объектом, наделенным особой силой»… Разница между этими двумя видимостями (какими вещи кажутся нам на самом деле и какими они, как кажется, кажутся нам) связана со структурой известного фрейдовского анекдота о еврее, который жалуется своему другу: «Почему ты говоришь мне, что ты едешь в Лемберг, когда ты на самом деле едешь в Лемберг?»: скажем, в случае с товарным фетишизмом, когда я непосредственно воспринимаю деньги только как узел социальных отношений, а не какой–то магический объект, и я рассматриваю его как фетиш только в своей практике, так что местом фетишизма служит моя действительная социальная практика, меня действительно можно упрекнуть: «Почему ты говоришь, что деньги — это просто узел социальных отношений, когда деньги на самом деле — это просто узел социальных отношений?» Жан Лапланш писал о «перволжи» истерика, которая артикулирует первофантазию: «…терминproton pseudos[163]описывает нечто отличное от субъективной лжи; он отражает своеобразный переход от субъективного к основополагающему, можно даже сказать — трансцендентальному; в любом случае своеобразная ложь, вписанная в факты»[164]. Разве не таков статус марксова товарного фетишизма, который является не просто субъективной иллюзией, а представляет собой «объективную» иллюзию, иллюзию, вписанную в сами факты (социальную реальность)?

Еще одна возможность прояснить тезис Лакана о конститутивной «децентрированности» субъекта: его идея состоит не в том, что мой субъективный опыт регулируется объективными бессознательными механизмами, децентрирующими мою идентичность и неподконтрольными мне (что признается всеми материалистами), но скорее в чем–то значительно более тревожном — я лишен даже своего самого сокровенного «субъективного» опыта, того, «какими кажутся мне вещи на самом деле», первофантазии, которая конституирует и поддерживает ядро моего бытия, так как сам я не в состоянии пережить и принять это… Согласно распространенному представлению, основополагающим измерением субъективности является феноменальный опыт. Я становлюсь субъектом в тот момент, когда я могу сказать самому себе: «Не важно, какой неизвестный механизм управляет моими действиями, ощущениями и мыслями, никто не способен лишить меня того, что я вижу и ощущаю сейчас». Скажем, когда я страстно влюблен и биохимик говорит мне, что все мои сильные чувства — это только результат биохимических процессов в моем теле, я могу ответить на это, ухватившись за внешние проявления чувств: «Все, что вы говорите, возможно, так и есть, но все же ничто не может лишить меня силы страсти, которую я испытываю в настоящий момент…» Но идея Лакана состоит в том, что психоаналитик — это именно тот, ктоможетлишить субъекта этого, то есть его основная цель состоит в том, чтобы лишить субъекта самой первофантазии, которая регулирует вселенную его (само)восприятия. Фрейдовский «субъект бессознательного» возникает только тогда, когда ключевой аспект феноменального (само)восприятия субъекта (его «первофантазия») становится недоступным ему, то есть «первовытесненным». В самом своем радикальном проявлении бессознательное — это недоступный феномен, а не объективный механизм, который регулирует мой феноменальный опыт. Поэтому, вопреки банальности, что мы имеем дело с субъектом, когда какое–то существо выказывает признаки «внутренней жизни», то есть фантазматическое самовосприятие, которое не может быть сведено к внешнему поведению, необходимо настоять на том, что человеческая субъективность в собственном смысле слова определяется, скорее, разрывом, который разделяет ее надвое, то есть на том, что фантазия в самом своем элементарном виде становится недоступной субъекту; именно эта недоступность делает субъекта «пустым». Таким образом, мы получаем отношение, которое полностью переворачивает стандартное представление о субъекте, который непосредственно воспринимает себя, свои «внутренние состояния»: «невозможное» отношение между пустым, нефеноменальным субъектом и феноменами, которые остаются недоступными субъекту. Когда Дэвид Челмерс противопоставляет феноменальное и психологическое понятия сознания (осознанное сознание/восприятие и то, что сознание делает на самом деле), он приводит фрейдовское бессознательное в качестве образцового примера психологического сознания, внешнего по отношению к феноменальному сознанию: то, что Фрейд описывает как работу бессознательного, представляет собой сложную сеть ментальной причинности и поведенческого контроля, которые имеют место «на другой сцене», оставаясь неосознанными[165]. Но так ли все обстоит на самом деле? Разве статус бессознательной фантазии тем не менее не является в некоем неслыханном смысле словафеноменальным?Не в этом ли и состоит основной парадокс фрейдовского бессознательного — что оно определяет то, какими вещи «кажутся нам на самом деле», по ту сторону их осознанной видимости? Вовсе не становясь устаревшим в сравнении с децентрированием более поздних наук о мозге, фрейдовское децентрирование оказывается куда более серьезным и радикальным: науки о мозге ограничиваются простой натурализацией, Фрейд же открывает новую область жутких «асубъективных феноменов», явлений без субъекта, которому они могут являться, — здесь субъект «перестает быть хозяином в своем собственном доме» — доме самих своих (само)явлений.

Развитие «точных» наук в XX веке вызывало тот же парадокс: в квантовой физике «видимость» (восприятие) частицы определяет ее реальность. Само появление «точной» реальности из квантовых флуктуаций вследствие коллапса волновой функции — это результат наблюдения, то есть вмешательства сознания. Таким образом, сознание — это не область потенциальности, множества возможностей и т. д., в противоположность одной точной реальности — реальность,предшествующаясвоему восприятию, текуча/многогранна/открыта, а сознательное восприятие сводит это призрачное доонтологическое множество к одной онтологически полностью конституированной реальности. Это позволяет нам разобраться с тем, как квантовая физика понимает отношения между частицами и их взаимодействиями: сперва кажется, будто сначала (по крайней мере онтологически) существуют частицы, взаимодействующие в виде волн, колебаний и т. д.; затем мы вынуждены совершить радикальную смену перспективы: изначальный онтологический факт — это сами волны (траектории, колебания), а частицы — это всего лишь точки пересечения различных волн.

Следовательно, квантовая физика сталкивает нас с разрывом между Реальным и реальностью в своем самом радикальном проявлении: мы имеем здесь дело с математизированным Реальным формул, которые не могут быть переведены в онтологически конституированную реальность, или, пользуясь кантовским языком, они остаются чистыми понятиями, которые не могут быть «схематизированы», переведены/перенесены в объекты опыта. И именно так после кризиса 1920–х годов квантовая физика на практике вышла из кризиса своей онтологической интерпретации: отказавшись от попыток предложить такую интерпретацию, квантовая физика стала самым радикальным олицетворением научной формализации, формализации без интерпретации. Нельзя ли тогда сказать, что квантовая физика предполагает своеобразное обращение кантовской трансцендентальной онтологии?[166]У Канта мы имеем доступ к обычной эмпирической реальности, но когда мы пытаемся приложить наши трансцендентальные категории к самому ноуменальному Реальному, мы сталкиваемся с противоречиями; в квантовой физике ноуменальное Реальное может быть схвачено и сформулировано в последовательной теории, но когда мы пытаемся перевести эту теорию в термины нашего опыта феноменальной реальности, мы сталкиваемся с бессмысленными противоречиями (течение времени в обратную сторону, один и тот же объект, находящийся в двух местах одновременно, нечто, представляющее собой одновременно скопление волн и частиц).