Мир мультфильмов подчиняется двум противоположным правилам, которые противоречат логике нашей повседневной реальности. Во–первых, кот идет над пропастью, не имея почвы под своими лапами, но он падает только тогда, когда смотрит вниз и видит, что никакой почвы у него под лапами нет. Во–вторых, кот (или актер в кино) наблюдает действие, которое противоречит его интересам (кто–то проезжает мимо на угнанной у него машине и т. д.); он дружески улыбается и даже машет рукой проезжающему, сознавая, когда уже слишком поздно, что этот автомобиль — его собственный, и в этот момент его улыбка сменяется оцепенением… Два этих противоположных комических эпизода объединяет временная задержка: тело падает только тогда, когда оно узнает, что ему не на что опереться; актер слишком поздно замечает, что процесс, разворачивающийся у него на глазах, касается его самого… Но роль осознания инвертирована: первый случай подобен квантовой физике, поскольку замечание, регистрация, осознание события служит условием его актуализации — на самом деле оно происходит только тогда, когда происходит осознание положения; во втором случае осознание приходит слишком поздно, после того как вещь уже случилась — не за спиной субъекта, а на его глазах, — и комический эффект возникает, когда мы видим субъекта, ясно видящего, что происходит у него перед глазами (кто–то сидит за рулем его собственного автомобиля), но не сознающего значения того, какое отношение это имеет к нему самому. Хотя эти две процедуры кажутся сюрреальными и даже смешными, в них обеих отражается реальная ситуация. Разве, когда политическая система находится в глубоком кризисе,она не продолжает существовать только потому, что она уже мертва, —важен момент, когда те, кто находится у власти, (как принято говорить) «утрачивают веру в себя», перестают верить в себя, признают, что игра проиграна. И всегда между этим осознанием того, что «игра проиграна», и действительной утратой власти имеет место временной разрыв — те, кто находится у власти, могут продолжать отчаянно цепляться за нее, сражения могут привести к морям крови и горам трупов, даже если игра уже проиграна. Тот же политический процесс распада властной структуры дает пример и второго процесса, когда осознание действительного положения вещей происходит с опозданием: те, кто находится у власти, не сознают, что их время прошло, что процесс, который они наблюдают, — это их собственные похороны, поэтому они улыбаются и машут рукой подобно идиоту, который машет парню, угоняющему его собственный автомобиль… Таким образом, две противоположные процедуры можно соединить в один процесс: происходит катастрофическое X, но тот, кого оно касается, не осознает этого и продолжает жить как обычно; и только когда он регистрирует/воспринимает это состояние, катастрофа актуализируется, ударяет по полной[183]. Разве не в этом также состоит основной урок известного эксперимента Бенджамина Либета (о котором пойдет речь ниже)?[184]Сознание само по себе лишено всякой субстанциальной роли, просто регистрируя процесс, продолжающийся независимо от него, — тем не менее эта регистрация имеет решающее значение для актуализации «объективного» процесса.

Три подхода к человеческому интеллекту — цифровой, т. е. смоделированный по образцу компьютера; нейробиологическое исследование мозга; эволюционный подход — по–видимому, образуют своеобразную гегельянскую триаду: в модели человеческого сознания как вычислительной (обрабатывающей данные) машины мы получаем просто формальную символическую машину; биологические исследования мозга в собственном смысле слова сосредоточены на «куске мяса», непосредственной материальной опоре человеческого интеллекта, органе, в котором «содержится мышление»; наконец, эволюционный подход изучает возникновение человеческого интеллекта как части сложного социобиологического процесса взаимодействия между людьми и их окружающей средой в общем жизненном мире. Поразительно, но самый «редукционистский» подход, подход наук о мозге, является самым диалектическим, подчеркивая бесконечную пластичность мозга, — в этом и состоит основная идея провокационного гегельянского прочтения наук о мозге, предложенного Катрин Малабу[185], которое начинается с применения к мозгу известного изречения Маркса об истории:люди, сами того не ведая, творят свой собственный мозг.Она говорит об очень точных и научно доказанных вещах — о радикальнойпластичностичеловеческого мозга. Эта пластичность выражается в трех основных формах: пластичность развития, модуляции и восстановления. Наш мозг — это исторический продукт, он развивается во взаимодействии с окружающей средой в ходе человеческой практики. Это развитие не предопределено заранее нашими генами; наши гены делают ровно противоположное: они определяют структуру мозга, открытую для пластичности, так что некоторые ее части развиваются сильнее, если они используются больше; если они перестают работать, их функцию могут взять на себя другие части и т. д. Мы имеем здесь дело не только с дифференциацией, но и с трансдифференциацией, «изменением различия». Научение и память играют ключевую роль в усилении или приостановке синаптических связей: нейроны «помнят» свое стимулирование, активно структурируют его и т. д. Вульгарный материализм и идеализм вместе выступают против этой пластичности: идеализм — чтобы доказать, что мозг это только материя, релейная машина, которая должна быть запущена извне, а не место деятельности; материализм — чтобы сохранить свое механически детерминистское видение реальности. Это объясняет странное убеждение, которое, хотя оно уже эмпирически опровергнуто, высказывается с завидной регулярностью: в отличие от других органов мозг не растет и не регенерируется, его клетки только постепенно отмирают. В этом представлении упускается суть, а именно — что наше сознание не только отражает мир, оно является частью преобразующего взаимодействия с миром, оно «отражает» возможности преобразования, оно видит мир через возможные «проекты», и это преобразование является также самопреобразованием, это взаимодействие также модифицирует мозг как биологическое «место» сознания.

Однако же, согласившись с этой мыслью, мы сталкиваемся с ключевым вопросом:какого родапластичность? Здесь Малабу проводит параллель между моделью мозга в науках о мозге и преобладающими идеологическими моделями общества[186]. Имеет место явная перекличка между сегодняшним когнитивизмом и «постмодернистским» капитализмом: скажем, когда Деннет выступает за переход от картезианского понятия «Я» (Self) как основного органа управления психической жизнью к аутопоэтическому взаимодействию множества соперничающих сил, разве это не повторяет переход от центрального бюрократического контроля и планирования к «коннекционизму», сложному взаимодействию множества локальных сил, в результате которого «Я» возникает в качестве стихийного «эмерджентного свойства»? Таким образом, происходит не только социализация нашего мозга, само общество натурализуется в мозге[187], и именно поэтому Малабу права, отмечая необходимость обращения к ключевому вопросу: «Как сделать так, чтобы сознание мозга не совпадало просто и непосредственно с духом капитализма?» Или применительно к пластичности: понимаем ли мы под ней просто способность бесконечного приспособления к нуждам и условиям, заранее заданным нашей средой — когда мы становимся бесконечно адаптируемым «протеевым я»,илиже мы считаем «Я» способным к «негативности», сопротивлению и ниспровержению давлений среды, разрыва с «самосохранением», идеал которого состоит в поддержании гомеостаза.

Среди современных ученых, занимающихся исследованием мозга, Дамасио детально разработал понятие «прото–Я» (protoSelf) как агента, который регулирует гомеостаз нашего тела — то, что Фрейд называлLust–Ich[188],силу самоорганизации, которая поддерживает тело в состоянии стабильности и самовоспроизводства. Но это еще нельзя назвать областью «ментального» в собственном смысле слова: после «прото–Я» возникает самосознание, сингулярное «Я» и, наконец, «автобиографическое Я», организация нарратива/истории о том, «кто я такой»[189]. Здесь важно понастоящему диалектическое противоречие между сингулярным «Я» и нарративом: сингулярное «Я» означает момент взрывной, разрушительной, самореферентной негативности, ухода от непосредственной реальности и, следовательно, насильственного нарушения органического гомеостаза, тогда как «автобиография» означает формирование нового, культурно созданного гомеостаза, который навязывает себя нам в качестве нашей «второй натуры». Это нарушение можно понимать двояко: либо как вторжение внешних обстоятельств, которые нарушают мой внутренний гомеостаз, — в этом случае организм находится в постоянном поиске баланса между поддержанием постоянства (или «автобиографического Я») и уязвимостью этого постоянства перед случайностями, неожиданными столкновениями, инаковостью; мы «сознаем» себя посредством внешних столкновений, которые угрожают гомеостазу, и наше интенциональное действие в конечном счете представляет собой попытку включить это нарушение в новый гомеостаз. Мы сталкиваемся здесь с основной проблемой теории систем: как организм или система могут сохранять свое сбалансированное функционирование путем интеграции внешних нарушений? Второй подход состоит в том, чтобы поместить источник нарушения в самую суть «Я» — Гегель сделал это давным–давно, описав двойное движение: сначала радикальный уход в «мировую ночь», бездну чистой субъективности, а затем появление нового порядка благодаря способности к именованию; символический порядок и его гомеостаз — это человеческий заместитель утраты естественного гомеостаза. Свободное «Я» не только интегрирует нарушения, оносоздаетих, взрывая всякую заданную форму или застой. Эту нулевую степень «ментального» Фрейд называл «влечением к смерти»: основная травмирующая Вещь — это столкновение «Я» с самим собой.

Главная гегелевская идея, которую необходимо отметить в этой связи, состоит в невозможности простого противопоставления этих двух крайностей и установления вечного взаимодействия между ними (наша жизнь колеблется между взрывными проявлениями — внутренней или внешней — негативности, которые нарушают данный баланс и вносят новый гомеостатический порядок, который вновь стабилизирует нашу ситуацию). Стандартной «диалектики» между гомеостазом и потрясениями (травматическими столкновениями) здесь недостаточно; по–настоящему гегелевский подход требует обращения этой оппозиции на саму себя:основное потрясение состоит в насильственном установлении самого гомеостатического порядка, проведении границы между внутренним и внешним.

Здесь нужно выделить два основных момента. Во–первых, самоконституирование — это не просто адаптация к (биологическииликультурно) данной форме: обретение своей «формы» происходит только черезсопротивлениезаданным формам (то, что Гегель называлBildung[190]).Во–вторых, «ментальное» само взрывается в нейронном в результате своеобразного «онтологического взрыва»[191]: мало сказать о параллели между нейронным и ментальным, что ментальное основывается в нейронном, что каждый ментальный процесс должен иметь свое нейронное соответствие и т. д.; главный вопрос является, скорее, «метонимическим»: как происходит появление/взрыв ментальногона уровне самого нейронного?Пользуясь гегелевским языком, необходимо понять тождество этих двух элементов («ментальное — это нейронное») как «бесконечное суждение», которое указывает на радикальное (само)противоречие: «ментальное — это нейронное» не означает, что «ментальное» может быть сведено к нейронным процессам, наоборот, «ментальное взрывается из нейронного тупика». Это «стихийное гегельянство» нашло свое наиболее яркое отражение у Джона Тэйлора в его модели сознания какотносительногофеномена (подкрепляемой детальными исследованиями активности в областях коры головного мозга)[192]. Согласно Тэйлору, сознательное содержание появляется только благодаря «использованию прошлого для наполнения настоящего»:.

«[…] сознание связано со структурами памяти или репрезентациями прошлого эпизодического, автобиографического, семантического, предварительно обработанного и эмоционального характера. Эти структуры используются для того, чтобы донести сознательное содержание до входа (input) так, чтобы наполнить этот опыт смыслом, связанным с прошлым. Таким образом, сознание представляет собой результат смешения зарегистрированных прошлых событий с поступающей настоящей деятельностью; этот процесс также является динамическим»[193].

Следовательно, сознание — это строгоотносительныйфеномен; он является результатом взаимодействия между различными видами мозговой активности (между поступающей сейчас информацией и сохраненными воспоминаниями о соответствующих событиях в прошлом); именно эта относительность делает ментальные процессы «внешне нестабильными»[194]:

«[…] такое наполнение входа придает ощущение нестабильности всей итоговой нейронной активности […] входные данные запускают целый спектр соответствующей активности. Запускающий процесс выводит первоначально поступающую информацию на внешне самостоятельную и совершенно новую арену. Это похоже на конькобежца, выходящего на лед и свободно скользящего по нему, в сравнении с той ранней неуклюжестью, которая имела место, когда он впервые надел коньки. Первоначальное неуклюжее движение — это первичная обработка, все еще ограниченная входными данными, которые ее вызвали; только когда лед уже побежден — произошло возникновение сознания — появляется определенная степень автономии, позволяющая нейронной активности двигаться как бы без трения с землей. Такой запуск нейронной активности — выход на лед — я считаю одной из основных чертqualia,неописуемости, прозрачности, неотъемлемости и так далее»[195].

Новые сенсорные входные данные вызывают активность «рабочей памяти», которая должна заполнить пробелы; в этой предварительной обработке происходит параллельная активизация множества различных интерпретаций входных данных: «В рабочей памяти идет соперничество нейронных операций, представляющих различные интерпретации входных данных, поступивших несколько раньше»[196]—и победитель в этом локальном соперничестве получает доступ к сознанию, то есть появляется в виде сознательного «содержания»: «Множество машин должно отработать прежде, чем сможет появиться полноценное сознание»[197]. Этот разрыв между сложностью предварительной работы опосредования и кажущейся «простотой» результата объясняет «непосредственный», «грубый» характерqualia,«который невозможно далее изучать изнутри системы. Эта черта возникает тогда, когда довольно острый и необратимый этап обработки приводит к окончательному появлению сознания. С входными данными в мозгу происходит множество возвратно–поступательных движений, прежде чем они появятся в феноменальном сознании с замкнутой петлей нейронной активности, охватывающей все виды окончательной деятельности. Тем не менее последний шаг к сознанию, по–видимому, должен быть коротким, четким и окончательным. Невозможно вернуться назад и задержаться подольше там, где происходит такое появление сознания»[198].

Нейронным условием (материальной опорой) этого сжатия сложной деятельности предварительной обработки в очевидную непосредственность результата служит «образование очагов активности в отдельных областях коры головного мозга вследствие повторения обратной связи нейронной активности»:

«При активизации нейрона входным сигналом он обращает активность на себя и своих соседей, поддерживая их всех активными. Очаги создаются не слишком большим входным сигналом, поэтому они служат усилителями этого входного сигнала. Чтобы поддерживать их работу, возбуждающая обратная связь должна переходить от одного нейрона к его ближайшим соседям; чтобы не допустить расширения очага и распространения его по всей коре, должно существовать долгосрочное торможение»[199].

Это возвращает нас к ключевому вопросу, который (как это часто бывает с проницательными когнитивистами) может быть сформулирован только в квазигегельянских терминах. Сознание появляется в результате уникального короткого замыкания между настоящим (входные данные) и прошлым (рабочая память): в отличие от стандартногоapres–coup[200],в котором настоящая проработка ретроактивно конституирует значение прошлых следов памяти, здесь сам наш настоящий опыт конституируется только окольным путем через прошлое. Это взаимодействие между настоящим и прошлым должно достигнуть точки соотнесения друг с другом, в которой прошлое и настоящее не просто взаимодействуют, соприкасаются друг с другом, а более глубоко проникают друг в друга: в том, что касается прошлого, настоящий опытсоотносится с самим собой,становится тем, что он есть. И здесь появляется метафора «очагов», а также красивая метафора катания на коньках: как только происходит отсылающее к себе короткое замыкание, нейронная активность

«перестает быть рабски связанной с входными данными, создающими ее, а скользит прочь на каток, чтобы выполнять вращения, чудесным образом свободные от уз, которые прежде сдерживали ее. Этот процесс освобождается от входных данных при помощи очагов активности в верхних слоях коры головного мозга»[201].

Порог переступается, когда совершается волшебный прыжок в «автономию» нейронного соотнесения с самим собой, то есть когда нейронная активность начинает «скользить, словно не завися от твердой почвы»[202]— пользуясь гегельянским языком, она словноретроактивно полагает свои предпосылки;и это короткое замыкание создает эффект «непосредственности», свойственныйqualia;в нем сложная динамичная сеть нейронного опосредования «снимается (aufgehoben)»в простой непосредственности прямого восприятия. «Грубость» нашего непосредственного опыта, таким образом, представляет собой результат сложной работы опосредования, его инерция поддерживается его полной противоположностью, легкостью «свободной мысли», парящей в воздухе. И именно поэтому, говоря кантовским языком, не существует никакого сознания слова без самосознания: «я» не только появляется как самоотносимое взаимодействие настоящего с моим собственным прошлым; то, что мы называем «самостью», представляет собой наиболее элементарную форму, позволяющую избежать «зависимости от твердой почвы» путем соотношения с самим собой. Как таковое, оно лежит в основе всех остальных форм: самоотношение агента восприятия/сознания создает (открывает) сцену, на которой «может появиться сознательное содержание», оно создает универсальнуюформуэтого содержания, сцену, на которой работа предварительной обработки может сжиматься в непосредственную «грубую» данность его продукта. Волшебная уловка самоотношения состоит в том, что сама моя «децентрированность» —невозможностьнепосредственного самоприсутствия «я», необходимость того, что Деррида назвал бы нейронным difference[203]минимальным обходным путем через прошлые мнезические следы, — превращается в механизм, который делает прямое «грубое» самосознание возможным.

Здесь нужно провести различие между субъектом и объектом. Нейронное самоотношение определяет волшебный момент, когда нейронная активность больше не циркулирует вокруг входного сигнала, который вызвал ее, асоздает свой собственный «объект», фокальную точку[204], вокруг которой циркулирует ее активность.Таким образом, с нейронным самоотношением появляется новый квазиобъект, который является парадоксальным иллюзорным объектом, просто придающим плоть этому отношению «как таковому», — нейронным «аттрактором»: конечные состояния «сетей аттрактора» могут рассматриваться как «притягивающие исходную активность, чтобы стать похожими на себя»[205]. Поэтому аттрактор формально соответствует лакановскомуobjet а,подобно магнитному полю, фокус активности, точка, вокруг которой вращается нервная деятельность, все же сам по себе полностью иллюзорен, так какон создается/полагается/порождается самим процессом, который реагирует на него и взаимодействует с ним.Как в старом анекдоте о призывнике, который симулировал сумасшествие, чтобы увильнуть от военной службы; его «симптом» состоял в навязчивом рассмотрении каждой бумажки в пределах видимости и восклицании: «Это не то!»; во время осмотра психиатрами из призывной комиссии он проделал то же самое, так что в конечном итоге ему выдали бумагу, подтверждающую освобождение от военной службы. Призывник взял ее, изучил и воскликнул: «Это то!». Здесь сам поиск тоже создает собственный объект…

Если же самоотношение означает, что никакого «субъекта» до активности (действие представляет собой «самополагание», результат своей собственной активности) не существует, то в чем именно состоит различие между субъектом и иллюзорным «объектом», который служит аттрактором? Важно иметь в виду, что это различие является чисто топологическим: «субъект» и «объект» — это не две сущности, которые взаимодействуют на одном уровне, а один и тот же X на противоположных сторонах ленты Мёбиуса — пользуясь гегелевско–кьеркегоровским языком, «субъект» и «объект» определяют один и тот же X, понятый либо в форме «бытия» (объекта), либо в форме «становления» (субъекта), либо в форме самотождественной (непосредственной) последовательности результата, либо в форме динамического порождающего процесса.Objet а —это парадоксальный объект, который иестьсубъект.

Именно так науки о мозге открывают пространство для свободы: вовсе не будучи противоположным генетическому программированию и его нарушению, пространство свободы само «запрограммировано». Мы знаем теперь, что нейроны, отвечающие за язык, атрофируются, отмирают, если не стимулировать их материнским голосом: гены лишь закладывают основу для непредсказуемого интерсубъективного взаимодействия.