Однако позиция Деннета сталкивается с целым рядом проблем. Во–первых, следует помнить, что, несмотря на то что Деннет делает акцент на конечности, случайности и эволюции какбриколаже,он вынужден ввести прото–платоновский элемент — идею библиотеки Менделя (в основе которой лежит борхесовская идея библиотеки Вавилона) как логического пространства всех возможных комбинаций генома. Эволюция разворачивается в промежутке между, с одной стороны, пространной, синхронной и «вечной» логической матрицей всех возможных комбинаций и, с другой стороны, сокращающимся эмпирическим пространством реально осуществимых и доступных комбинаций[282]. Так мы снова сталкиваемся с уже известным разрывом между нами, заключенными в конкретную случайную ситуацию, и вечной логическойcombinatoire[283][284].

Второй пункт касается дуалистинной онтологии, на которой Деннет основывает свой переход от «физики» к «дизайну»[285][286]. Речь идет о двух основных уровнях реальности — детерминистском физическом уровне и «более высоком» уровне дизайна. Рассмотрим достаточно простой и ясный пример, который приводит Деннет, — пример двумерной решетки, состоящей из пикселей, каждый из которых может быть ВКЛЮЧЕН или ВЫКЛЮЧЕН (может быть полным или пустым, черным или белым). У каждого пикселя есть по восемь соседних пикселей — четыре смежных и четыре диагональных. Этот «универсум» изменяется с каждым движением секундной стрелки часов согласно следующему правилу: состояние каждой клетки в решетке зависит от того, сколько из восьми ее соседей ВКЛЮЧЕНЫ. Если включены три, то клетка в следующее мгновение будет ВКЛЮЧЕНА независимо от ее состояния на данный момент. При всех других условиях клетка будет ВЫКЛЮЧЕНА. В последовательности этих моментов нет никакого «движения», каждая клетка просто ВКЛЮЧЕНА или ВЫКЛЮЧЕНА всецело детерминистским образом. Однако как только мы сделаем шаг назад и посмотрим на всю модель в целом, то будем немало удивлены. Мы обнаружим, что в момент, когда горизонтально и вертикально ВКЛЮЧЕНЫ три пикселя, некоторые формы ведут себя подобно «переключателям», переходящим из вертикального положения в горизонтальное и обратно. Другие формы, вроде квадрата из четырех пикселей, не изменяются. Формы же, состоящие из пяти пикселей, ведут себя подобно «планерам» и напоминают движущихся по поверхности амеб. Однако что произойдет, если в первую конфигурацию вторгнется какая–то другая? В этом случае мы получим формы, поглощающие другие, формы — «пожиратели», «паровозики», тогда как другие формы просто исчезнут. Возникает, таким образом, новый онтологический уровень, который хотя и основан на физической реальности, но подчиняется своим собственным правилам:

«На физическом уровне движения нет, есть только ВКЛЮЧЕН или ВЫКЛЮЧЕН. А единственное, что существует — т. е. пиксели, — определяется своим фиксированным положением в пространстве […]. На уровне дизайна мы внезапно сталкиваемся с движением устойчивых объектов: это один и тот же планер (хотя и составленный на каждом этапе из разных пикселей), двигавшийся в юго–восточном направлении […] и менявший свою форму по мере движения. После того как «пожиратель» съел его, на один планер в мире стало меньше […]. Если отдельные атомы — пиксели — возникают и исчезают, ВКЛЮЧЕНЫ и ВЫКЛЮЧЕНЫ, без малейшей возможности накапливать какие–либо изменения, какую–либо историю, которая могла бы повлиять на их последующую историю, то большие конструкции могут подвергнуться разрушению, изменению структуры, утратить или приобрести материал, который может внести изменения в их будущее»[287].

Подобные виды дуализма можно встретить и в современной философии: витгенштейновская оппозиция между вещами (объектами) и тем, что с ними происходит (то, что имеет место,«was der Fall ist»),в «Трактате», делезовская оппозиция между бытием и потоком становления, оппозиция Алексиса Мейнонга между объективной реальностью и объектами, которые соответствуют различным интенциональным состояниям (например, чему–то желаемому). Можно легко найти и множество других примеров, похожих на вышеприведенный: движущееся сообщение на электронном рекламном табло, по которому, как нам кажется, «пробегает» слева направо одна и та же буква или слово, хотя в физической реальности всего лишь ВКЛЮЧАЮТСЯ и ВЫКЛЮЧАЮТСЯ фиксированные лампочки. Или, например, хорошо известный феномен «движения» «одной и той же» песчаной дюны во время бури в пустыни, когда кажется, что ее очертания движутся, хотя это только отдельные песчинки меняют свое положение в пределах очень ограниченного пространства. Все, что нам остается, так это изучать правила, определяющие поведение этих больших конструкций на уровне дизайна, не заботясь об исчислении на физическом уровне: например, как должен быть сконструирован планер, чтобы не быть «съеденным» другим планером и т. д. Если мы позволим игре развиться более сложным образом, то появятся такие формы поведения, которые с нашей человеческой точки зрения нельзя описать иначе как «интенциональные»: некоторые планеры, по–видимому, «избегают» того, чтобы быть съеденными или уничтоженными:

«Говорить об этих маленьких беглецах так, как если бы они на самом деле что–то «знали», значит прибегать к слишком поэтическому способу описания […] тем не менее это полезно для того, чтобы отслеживать проделанную над ними дизайнерскую работу. […] Обогащение установки на дизайн за счет того, что мы начинаем говорить о конфигурациях так, как если бы они «знали» или «верили» во что–то, «хотели» достичь той или иной цели, означает, что мы перешли от простойустановки на дизайнк тому, что я называю интенциональной установкой. […] это позволит нам рассматривать их на еще более высоком уровне абстракции, игнорируя детали того, как именно им удается хранить информацию, в которую они «верят», а также «угадывать», что именно делать, основываясь на том, во что они верят и чего хотят . Мы просто допускаем, что как бы они это ни делали, они делают это рационально — они делают правильные выводы о том, что именно им делать дальше, исходя из имеющейся у них информации и в зависимости от того, чего они хотят. Это упрощает жизнь инженеру, работающему на этом высоком уровне. Но это также облегчает жизнь и всем нам, когда мы концептуализируем наших друзей и соседей (а также врагов) в качестве интенциональных систем»[288].

Моделью для такого подхода «как если бы» послужила, конечно же, дарвиновская эволюция, в ходе которой организмы действуют так, «как если бы» они стремились к выживанию, «как если бы» они намеренно пытались выбрать и развить необходимые органы и стратегии выживания, хотя «сам по себе» этот процесс является чисто механическим и бессмысленным. (Не подразумевает ли понятие мемов интенциональную установку в собственно деннетовском смысле? Когда мы говорим о том, как мемы используют нас, людей, для собственного воспроизводства, то это не просто приземленное и натуралистическое объяснение культуры. Такое объяснение возникает и тогда, когда мы рассматриваем развитие культуры в интенциональной установке «как если бы».) Не функционирует ли тогда «интенциональная установка» как своего рода кантовская «регулятивная идея»? Не означает ли это, что мы можем описывать реальность не такой, какая она есть на самом деле, а только в модусе «как если бы», приписывая ей телеологию, которая к тому же никогда не может быть полностью подтверждена? Неудивительно поэтому, что Дамасио напрямую обращается к формуле фетишистского отрицания — мы знаем, но тем не менее:

«Задолго до того, как у живых существ появилось хоть какое–то подобие творческого интеллекта, и даже до того, как у них появился мозг, природа «решила», что жизнь слишком драгоценна и слишком хрупка. Мы знаем, что природа не действует по заранее продуманному плану и не принимает решения подобно художникам и инженерам, однако этот образ наиболее точно передает суть дела»[289].

Дарвинизм — это антителеологическое мышление, поэтому остается только гадать, почему дарвинисты для передачи сути дела используют образ той самой идеологии, которой противостоят. На самом деле мы сталкиваемся здесь спредполагаемымзнанием, т. е. с версией того, что Лакан назвал «субъектом, предположительно знающим». Сильной стороной дарвинизма является то, что он дает точное описание того, КАК из бессмысленного механистического процесса возникает видимость целенаправленного поведения. Однако это именно то, чего не хватает Деннету, и этот недостаток приводит к забавным последствиям. Например, Деннет указывает на тот факт, что мы можем разглядеть «интенциональную установку»[290]в естественном процессе — допустим, избегании угрозы, — только если мы ускорим естественное медленное движение («Во всем этом было немало от уклонения и предотвращения, однако все происходило слишком медленно, чтобы это можно было заметить — если только не ускорить весь этот процесс в воображении»[291]). Можно сказать, что Деннет использует тот же самый ход, к которому прибегают создатели известного католического фильма «Молчаливый крик» («The Silent Scream»), пропагандирующего борьбу с абортами. В нем показано, как во время процедуры аборта вырезают, а затем извлекают плод. Воспроизведение этой сцены в ускоренном темпе создает впечатление, что плод действует целенаправленно, тщетно пытаясь избежать ножа…

Проблематичность дуальной онтологии Деннета заключается в следующем: действительно ли она достигает «настоящего основания»? Действительно ли уровень всецело детерминированного поведения элементов является нулевым уровнем? Что тогда делать с тем уроком, который нам преподносит квантовая физика, согласно которому за непроницаемой материальной реальностью есть уровень квантовых волн, на котором детерминизм не действует? Является ли «телеологическая» причинность мотивации (я сделал это потому, что намеревался достичь определенной цели) всего лишь эпифеноменом, ментальным переводом процесса, который можно было бы (также) исчерпывающе описать на физическом уровне естественного детерминизма; или эта «телеологическая» причинность на самом деле обладает своей собственной властью и заполняет разрыв в прямой физической причинности?

Представление Деннета о том, что сознание — этот «главный герой церебральной системы» — является просто победой идеи (идей), навязавшей себя в качестве главенствующей над пандемониумом других идей, сталкивается с двумя проблемами. (1) На какой СТАДИИ появляется этот «герой»? (2) Действительно ли сознание связано с влиятельностью, со способностью навязать себя? Как быть с тем фактом, что некоторые животные (возможно) осознают себя, тогда как компьютеры (или человеческий мозг) могут выполнять сложные операции, не осознавая этого? Но даже если мы согласимся с точкой зрения Деннета, все равно будет трудно избавиться от ощущения, что его работа «Разъясненное сознание» («Consciousness Explained») основана на самом деле на ловком трюке. Подробно разъяснив эволюционную необходимость ряда ментальных и телесных способностейбез какой–либо ссылки на сознание,он вдруг заключает: «могут ли все эти способности функционировать без участия сознания?».Petitio principi[292]его аргумента не может не броситься в глаза: конечно, они не могут, но проблема как раз в том, что ОН САМ развивает их эволюционное возникновение БЕЗ какого–либо упоминания сознания…[293]

«Ментальные содержания становятся осознанными не за счет того, что они попадают в некую специальную камеру мозга, и не за счет преобразования в некую привилегированную и таинственную среду. Они становятся осознанными за счет победы в состязании с другими ментальными содержаниями за доминирование в контроле над поведением, а следовательно, и за достижение долгосрочного воздействия, или, если говорить условно, за «фиксацию в памяти»»[294]. Но как быть с БЕССОЗНАТЕЛЬНЫМИ содержаниями, которые контролируют наше поведение и играют, таким образом, гораздо более значимую роль, чем сознательные мотивации? И как быть с тезисом Фрейда о том, что сознание и память принципиально антагонистичны (мы помним то, что не можем осознать)?

Когда Конрад, воображаемый оппонент Деннета, спрашивает, как победа в состязании может сделать содержание сознательным, т. е. в чем именно заключается это самое «стать сознательным», Деннет отвечает, что «такой вопрос свидетельствует скорее о радикальном непонимании проблемы, поскольку предполагает, чтовыявляетесь чем–тоеще,некой картезианскойres cogitans,мыслящей субстанцией, помимо всей этой активности тела–и–мозга. Вы же, Конрад, являетесь всего лишь организацией деятельности множества конкурирующих способностей, развитых вашим телом»[295]. Однако тем самым он уклоняется от настоящего вопроса: к какому именно месту — или качеству, или процессу — эти способности стремятся получить доступ? Основная мысль Деннета заключается в том, что ментальная активность, по сути, распределена во времени и пространстве: не существует центрального места или сцены, ядра «Я», которое координирует всю эту деятельность:

«…Картезианского театра, воображаемого места в центре мозга, «куда все стекается» к сознанию.Такого места не существует[…]. Вся работа, выполняемая воображаемым гомункулом в Картезианском театре, должна быть распределена во времени и пространстве мозга»[296].

В этом же русле Деннет предлагает и вполне справедливую критику известного эксперимента Либета[297]: физиологический процесс, как нам кажется, «предшествует» нашему сознательному решению, только если мы заранее предполагаем наличие особого центрального места в сознании, получающего все данные и отдающего приказы. Однако из эксперимента Либета можно извлечь и другой урок — о функцииблокировкикак исходной функции сознания. Эту негативную функцию можно обнаружить на двух основных уровнях. Во–первых, на уровне «теоретического разума» сила сознания основывается на том, что может показаться его слабостью, т. е. на его ограниченности, на его способности к абстракции, на УТРАТЕ всего богатства (неосознаваемых) чувственных данных. В этом смысле все, что мы воспринимаем как наиболее непосредственную чувственную реальность, уже является результатом сложной переработки и суждения, т. е. гипотезой, которая является результатом комбинирования чувственных сигналов с матрицей ожиданий. Во–вторых, на уровне «практического разума» сознание, не имея возможности ИНИЦИИРОВАТЬ спонтанный акт, может «свободно» ВОСПРЕПЯТСТВОВАТЬ его актуализации: оно может наложить ВЕТО на него, сказать «Нет!» спонтанно проявляющейся тенденции. Именно здесь уместно обращение к Гегелю, к тому, как он превозносит бесконечную негативную силу абстракции, присущую пониманию: сознание возможно только через эту утрату, через эту отсрочку по отношению к полноте непосредственного опыта. «Непосредственное сознание» было бы тогда чем–то вроде клаустрофобии или страха быть похороненным заживо, когда не остается пространства для воздуха. На самом деле только через эту отсрочку/ограничение «мир» открывается нам: без нее нас бы совершенно задушили миллиарды данных, и в каком–то смысле, оставшись без свободного пространства вокруг, мы стали бы просто частью мира[298].