Сегодня идеологическое манипулирование непристойнымjouissanceвступило на новый этап: наша политика во все большей степени является политикойjouissance,направленной на вызывание или контролирование и регулированиеjouissance.Не сгущается ли все противостояние между либеральным/терпимым Западом и фундаменталистским исламом в противостоянии между, с одной стороны, правом женщины на освобождение сексуальности, включая свободу показывать/обнажать себя и провоцировать/волновать мужчину и, с другой стороны, отчаянными мужскими попытками устранить или хотя бы держать под контролем такую угрозу. (Вспомним смехотворный запрет Талибана на набойки женской обуви, как будто мужчин может провоцировать даже цоканье шагов полностью скрытых под одеждой женщин?) Конечно, обе стороны идеологически/морально мистифицируют свою позицию: для либерального Запада право предъявлять себя мужскому желанию легитимируется как право свободно распоряжаться своим телом и использовать его по своему желанию, тогда как для ислама контроль над женской сексуальностью, конечно, легитимируется как защита достоинства женщины от угрозы сведения ее к объекту мужской сексуальной эксплуатации. Так что хотя в том случае, когда французское государство запретило девочкам носить хиджабы в школах, и можно сказать, что тем самым им предоставили возможность распоряжения своим телом, также нельзя не отметить, что для критиков мусульманского фундаментализма по–настоящему болезненным оказалось существование женщин, которые не приняли участия в игре, позволявшей сделать их тела доступными для сексуального соблазнения и связанного с ним социального обращения/обмена. Так или иначе, все остальные проблемы связаны с этой: однополые браки и их право усыновлять детей, развод, прерывание беременности…

В некоторых «радикальных» кругах в Соединенных Штатах недавно начало обсуждаться предложение «переосмыслить» права некрофилов (тех, кто желает заниматься сексом с трупами) — почему они должны быть лишены его? Была выдвинута идея, что точно так же, как люди подписывают разрешение на использование их органов в медицинских целях в случае их внезапной смерти, нужно позволить им подписывать разрешение на предоставление их тел некрофилам для забав с ними… Не является ли такое предложение превосходной иллюстрацией того, как политкорректность осуществляет старую кьеркегоровскую идею о том, что хороший ближний — мертвый ближний? Мертвый ближний — труп — служит идеальным сексуальным партнером для «терпимого» субъекта, пытающегося избежать всякого причинения беспокойства: труп по определению невозможно побеспокоить; в то же самое время труп НЕ НАСЛАЖДАЕТСЯ, так что пугающая угроза избыточного наслаждения для субъекта, забавляющегося с трупом, также устраняется… Эти две противоположные позиции объединяет крайнедисциплинарныйподход, который в каждом случае повернут в своем направлении: «фундаменталисты» детально регулируют то, как должны преподносить себя женщины, чтобы не допустить сексуальных провокаций; феминистские политкорректные либералы навязывают не менее жесткое регулирование поведения, направленное на сдерживание различных форм «причинения беспокойства».

Но здесь нужно сделать одно уточнение. Мы имеем сегодня не столько ПОЛИТИКУjouissance,сколько РЕГУЛИРОВАНИЕ(администрирование) jouissance,которое являетсяstricto sensuпостполитическим.Jouissanceсамо по себе безгранично, этот смутный избыток неименуемого, и задача состоит в регулировании этого избытка. Наиболее явным признаком господства биополитики служит одержимость темой «стресса»: как избегать стрессовых ситуаций, как «справляться» с ними. «Стресс» — это наше обозначение избыточного измерения жизни, «слишком многого», того, что нужно держать под контролем. (Поэтому сегодня, больше чем когда бы то ни было, разрыв, который отделяет психоанализ от терапии, проявляется во всей своей брутальности: тот, кто желает терапевтического улучшения, получит намного более быструю и эффективную помощь от сочетания поведенческо–когнитивной терапии и химического лечения [лекарства].)

Как же тогда нам провести различие между этими двумя избытками: избытком фашистского спектакля, его страстности по отношению к «нормальной» буржуазной жизни или, сегодня, избытком, присущим самому «нормальному» капиталистическому воспроизводству, его постоянному самореволюционизированию, и избытком самой Жизни?[527]Быть может, конститутивный онтологический избыток можно выделить вновь из непристойного избытка–дополнения с помощью логики не–всего, то есть путем соотнесения его с предполагаемой «нормальностью»: непристойный избыток — это избыток исключения, которое поддерживает нормальность, тогда как радикальный онтологический избыток — это «чистый» избыток, избыток по отношению к ничто, парадокс избытка «как такового», чего–то, что само по себе является избыточным, не имея предполагаемой нормальности.

Приказ Сверх–Я наслаждаться, таким образом, действует как инверсия кантовского«Du kannst, denn du sollst!»(«Ты можешь, потому что ты должен!») — он опирается на «Ты должен, потому что ты можешь!» То есть отличительная особенность сегодняшнего «нерепрессивного» гедонизма (постоянное провоцирование, которому мы подвергаемся, приказ идти до конца и испытать все формыjouissance)заключается в том, что допустимоеjouissanceнеизбежно превращается в обязательноеjouissance.Но вопрос вот в чем: на самом ли деле капиталистический приказ наслаждаться направлен на извлечениеjouissanceв его избыточной форме или же мы скорее имеем дело со своеобразным универсализированнымпринципом удовольствия,с жизнью, посвященной удовольствиям? Иными словами, не являются ли приказы хорошо провести время, прийти к самореализации и самоудовлетворению и т. д. приказами ИЗБЕГАТЬ избыточногоjouissance,найти своеобразный гомеостатический баланс? Не являются ли советы Далай–ламы советами относительно поддержания «умеренности» и избегания опасных крайностей? Но все не так просто: проблема в том, что, хотя прямой и явный приказ приводит к господству принципа удовольствия, позволяющего поддерживать гомеостаз, действительное функционирование приказа разрушает эти ограничения в стремлении к избыточному наслаждению.

Возникает соблазн противопоставить левацкое стремление после 1968 года кjouissance(достижению крайних форм сексуального удовольствия, позволяющих разрушить все социальные связи и достичь наивысшей точки в солипсизме абсолютногоjouissance)потреблению товаризованных продуктов, обещающихjouissance:первое все еще означает радикальную, даже «аутентичную» субъективную позицию, тогда как второе свидетельствует о поражении, капитуляции перед рыночными силами… Но так ли все очевидно в этом противопоставлении? Не слишком ли просто объявитьjouissance,предлагаемое на рынке, «ложным», дающим только пустую обертку–обещание без содержания? Не является ли дыра, пустота в самой сердцевине наших удовольствий структурой всякогоjouissance?Кроме того, разве товаризованные призывы к наслаждению, которыми нас постоянно донимают, не подталкивают нас как раз к аутично–мастурбационному, «асоциальному»jouissance,наивысшим проявлением которого служит наркотическая зависимость? Разве наркотики не являются одновременно средством самого радикального аутичного переживанияjouissanceи товаромpar excellence?

Стремление к чистому аутичномуjouissance(с помощью наркотиков или других вызывающих транс средств) появилось во вполне определенный политический момент: когда освободительные последствия 1968 года исчерпали свой потенциал. В этот важный момент (середина 1970–х) единственной остававшейся возможностью был прямой и грубыйpassage a l’acte[528],рывок к Реальному, который принял три основные формы: поиск крайних форм сексуальногоjouissance,левый политический терроризм (РАФ в Германии, «красные бригады» в Италии и т. д.), который исходил из того, что в эпоху, когда массы полностью погружены в капиталистическую идеологическую спячку, стандартная критика идеологии больше не работает, так что только обращение к грубому Реальному прямого насилия —l’action directe[529]—способно пробудить массы; и, наконец, поворот к Реальному внутреннего опыта (восточная мистика). Все эти три формы объединяет отход от конкретного социально–политического участия к прямому контакту с Реальным.

«Наивные» размышления Фрейда о том, что художник выражает вызывающее неловкость, даже отталкивающее фантазирование в социальном контексте, облекая его в социально приемлемую форму — то есть «сублимируя» его, превращая удовольствие от прекрасной художественной формы в приманку, которая позволяет принять во всех остальных отношениях отталкивающее избыточное удовольствие от интимного фантазирования, — вновь становятся актуальными в сегодняшнюю эпоху вседозволенности, когда художники–перформансисты, и не только они одни, сталкиваются с потребностью непосредственной инсценировки самых интимных фантазий во всей их десублимированной наготе. Такое «трансгрессивное» искусство сталкивает нас напрямую сjouissanceв его наиболее солипсистском проявлении, с мастурбационным фаллическимjouissance.Вовсе не будучи индивидуалистическим, такоеjouissanceотличает индивидов, оказавшихся в «толпе»: Фрейд называл«толпой/Masse[530]» невзаимосвязанную общинную сеть, аскопление солипсистских индивидов —как говорится, в толпе каждый по определению одинок. Парадокс, таким образом, заключается в том, что толпа представляет собой глубокоантисоциальныйфеномен.

В трилогии «Матрицы» эта констелляция инсценирована как нельзя лучше. Необычайное влияние этих фильмов обусловлено не столько их основной идеей (то, что мы воспринимаем как реальность, на самом деле виртуальный мир, созданный «Матрицей», мегакомпьютером, напрямую подключенным к нашему сознанию), сколько впечатляющим образом миллионов людей, ведущих клаустрофобную жизнь в наполненных водой капсулах и используемых для генерирования энергии (электричества) для Матрицы. И когда (некоторые) люди «пробуждаются» от своей погруженности в управляемый Матрицей виртуальный мир, это пробуждение приводит не к выходу в широкое пространство внешней реальности, а прежде всего — к ужасному осознанию этой обособленности, когда все мы похожи на зародышей, погруженных в околоплодные воды… Эта крайняя пассивность является отвергаемой фантазией, которая поддерживает наш сознательный опыт в качестве активных, самополагаемых субъектов — это крайнеизвращеннаяфантазия, представление, что мы, в конечном счете, служиминструментами jouissance крутого(Матрицы), питающегося нашими жизненными соками. Это подводит нас к подлинной либидинальной загадке: ЗАЧЕМ Матриценужначеловеческая энергия? Чисто энергетическое решение, конечно, лишено всякого смысла: Матрица без труда могла бы найти другой, более надежный источник энергии, не требующий необычайно сложного устройства виртуальной реальности, которое приходится согласовывать для миллионов людей. Единственный непротиворечивый ответ: Матрица питаетсяjouissanceчеловека — и здесь мы возвращаемся к фундаментальному лаканианскому тезису о том, что сам большой Другой, вовсе не будучи анонимной машиной, нуждается в постоянном притокеjouissance.И здесь «Матрица» попадает в самую точку: в своем сопоставлении двух аспектов извращения — с одной стороны, сведения реальности к виртуальной области, регулируемой произвольными правилами, действие которых может быть приостановлено; с другой стороны, скрытой истины этой свободы, сведения субъекта к крайне инструментализированной пассивности. И основная причина падения качества последующих фильмов трилогии кроется в том, что этот важнейший аспект остается полностью неразработанным: подлинная революция изменила бы отношение людей и самой Матрицы кjouissanceи его присвоению. Скажем, как насчет людей, саботирующих Матрицу, отказываясь выделятьjouissance?

Как известно каждому разумному и культурному человеку, подлинное величие и историческое наследие итальянского кинематографа, его всемирно–исторический вклад в европейскую и глобальную культуру XX столетия состоит не в неореализме или каком–то другом вычурном проявлении, интересном только интеллектуалам–вырожденцам, а в трех уникальных жанрах: спагетти–вестернах, эротических комедиях 1970–х и — несомненно, величайшем из всех — так называемых пеплумах, т. е. исторических постановках на основе мифов (вроде всех этих «Геркулес против Мачисте» и т. д.). Одно из значительных достижений второго из упомянутых жанров — очаровательно–вульгарный«Conviene far bene l’amore»(1974, режиссер Паскуале Феста Кампаниле), основная идея которого состоит в следующем: после исчерпания всех запасов энергии в мире в ближайшем будущем доктор Нобиле, молодой блестящий итальянский ученый, вспоминает о Вильгельме Райхе и открывает, что во время полового акта человеческое тело высвобождает огромную энергию — при условии, что пара не влюблена. Поэтому в интересах выживания человечества церковь убеждают сменить свою позицию на полностью противоположную: любовь греховна, а с сексом все в порядке, если только им занимаются без любви. В результате появляются люди, исповедующиеся своему священнику: «Простите, святой отец, я согрешил, я влюбился в свою жену!» Для генерирования энергии пары должны дважды в неделю заниматься любовью в больших коллективных залах, за которыми следит надзиратель, делающий замечания: «Пара во втором ряду слева! Поживее!»… Сходство с «Матрицей» просто поражает. Истина обоих фильмов состоит в том, что при сегодняшнем позднем капитализме политика все чаще оказывается политикойjouissance,ищущей пути понуждения или же контроля и управленияjouissance(аборты, гомосексуальные браки, разводы…).