Религиозная защита жизни — это в конечном итоге защита от избытка самой непристойной жизни, избытка, который обращается к нам в виде приказа со стороны Сверх–Я наслаждаться. В господствующем теолого–философском дискурсе этот избыток (ошибочно) воспринимается как «опасность», имманентно присущая современной науке и технике.

Сегодня, с перспективой биогенетических манипуляций человеческими физическими и психическими особенностями, понятие «опасности», вписанное в современную технику и разработанное Хайдеггером, превратилось в общее место. Хайдеггер подчеркивает, что истинная опасность состоит не в физическом самоуничтожении человечества, угрозе, что что–то пойдет не так с биогенетическими вмешательствами, а в том, чтоНИЧЕГО не пойдет не так,что генетические манипуляции будут функционировать гладко, — в этот момент круг замкнется, а определенная открытость, которая характеризует бытие человеком, исчезнет. Иными словами, разве хайдеггеровская опасность(Gefahr)не является опасностью того, что онтическое «поглотит» онтологическое (со сведением человека,Da(здесь-) Бытия к очередному объекту науки)? Не сталкиваемся ли мы здесь вновь с формулой страха невозможного: мы боимся, что то, чего произойти не может (так как онтологическое измерение несводимо к оптическому), все же произойдет?.. Эта же идея в более общем виде высказывалась критиками культуры от Фукуямы и Хабермаса до Маккиббена, обеспокоенными тем, как последние техно–научные события (которые потенциально делают человеческий вид способным переделывать и переопределять себя) скажутся на нашем бытии человеком, — нас призывают к тому, что лучше всего было выражено в названии книги Билли Маккиббена: «довольно». Человечество как коллективный субъект должно установить предел и свободно отказаться от дальнейшего «прогресса» в этом направлении. Маккиббен пытается установить этот предел эмпирическим путем: соматическая генетическая терапия все еще позволительна, ее вполне можно практиковать, не покидая знакомого нам мира, просто вмешиваясь в тело, сформированное старым «естественным» образом; манипуляции со стволовыми клетками уже неприемлемы, они принадлежат к миру, лежащему по ту сторону мира смысла[181]. Когда мы манипулируем психическими и физическими свойствами людей, даже не успев их полностью осознать, мы переступаем порог и переходим к полноценному планированию, превращая людей в продукты, не позволяя им воспринимать себя как ответственных агентов, которые должны обучать/формировать себя усилием своей воли, получая удовлетворение от достигнутого, — такие индивиды больше не считают себя ответственными агентами… В этой аргументации имеется два недостатка. Во–первых, как выразился бы Хайдеггер, сохранение человеческого бытия человеком не может зависеть от оптического решения людей. Даже если мы попытаемся установить таким образом предел допустимого,настоящая катастрофа уже произошла:мы считаем, что нами в принципе можно манипулировать, мы просто отказываемся от полной реализации этой возможности. Но суть в том, что с биогенетическим планированием исчезает не только наш мир смысла, то есть неверными оказываются не только утопические описания дигитального рая, поскольку они исходят из того, что смысл сохранится; противоположные, негативные описания «бессмысленной» вселенной технологического само–манипулирования также являются жертвой перспективной ошибки, они также подходят к оценке будущего с неадекватными мерками настоящего. То есть будущее технологических манипуляций с самими собой кажется «лишенным смысла», только если оно оценивается при помощи традиционных представлений (или, скорее, изнутри горизонта этих представлений) о том, что представляет собой значимая вселенная. Кто знает, какой окажется эта «постчеловеческая» вселенная «в себе»? Что если нет никакого сингулярного и простого ответа, что если современные тенденции (дигитализация, биогенетические манипуляции с самими собой) сами по себе открыты для множества возможных символизаций? Что если утопия — извращенная мечта о переходе от «аппаратной»(hardware)к «программной»(software)субъективности, свободно плавающей между различными воплощениями, и дистопия — кошмар людей, добровольно превращающихся в запрограммированные существа, — это лишь позитивная и негативная стороны одной и той же идеологической фантазии? Что, если только эта технологическая перспектива сталкивает нас с самым радикальным измерением нашей конечности?

«Нейротеологи» могут выделять мозговые процессы, которыми сопровождаются интенсивные религиозные процессы: скажем, когда человек считает себя вечным и бесконечным, частью космического целого, свободным от ограничений собственного «я», в области его мозга, которая обрабатывает информацию о месте, времени и ориентации тела в пространстве, происходит «помутнение»; в блокировании сенсорных входов, которое происходит во время интенсивной медитативной концентрации, мозгу не остается ничего, кроме как воспринимать себя бесконечным и тесно сплетенным со всем окружающим. То же касается и видений: они явно соответствуют аномальным вспышкам электрической активности в височных долях («эпилепсия височных долей»). Контраргумент выглядит так: хотя, конечно, все, что мы воспринимаем, существует также в виде нейрологической активности, это ни в коей мере не отвечает на вопрос о причинной связи. Когда мы едим яблоко, мы также испытываем удовлетворение от его вкуса как нейронную активность, но это никак не влияет на то, что яблоко и вызвало нашу активность. Точно так же совершенно неясно, создают ли наши мозговые токи (наше переживание) Бога или это Бог создает наши мозговые токи… Но разве вопрос о причинной связи невозможно достаточно просто разрешить? Если мы (как экспериментирующий врач) непосредственно вмешиваемся в соответствующие части мозга, вызывая данную мозговую активность, и если во время этой активности субъект «переживает божественное измерение», не служит ли это окончательным ответом? Еще один вопрос: как знающий обо всем этом субъект будетсубъективироватьсвой религиозный опыт? Продолжит ли он и дальше считать его «религиозным» в соответствующем экстатическом смысле слова? Крайнее решение — это решение американской религиозной секты, утверждающей, что Бог, который постоянно следил за нами и замечал отсутствие подлинных религиозных переживаний у своих верующих, сам подстроил открытие наркотиков, способных вызывать такие переживания… Последующие эксперименты показывают, что, когда люди могут напрямую стимулировать свои центры нейронного удовольствия, у них не возникает слепого навязчивого влечения к чрезмерному удовольствию и они получают удовольствие только тогда, когда они, как им кажется, его «заслужили» (благодаря своим повседневным действиям). Но разве многие из нас не поступают так же с удовольствиями, доставляемыми «обычным» способом? Все это свидетельствует о том, что люди, которые испытывали удовольствия, вызванные напрямую, не страдали от краха своей символической вселенной, а спокойно интегрировали эти переживания удовольствия в нее или даже опирались на них в углублении своего переживания сакрального смысла. И вновь вопрос состоит в том, с каким отрицанием сопряжена такая интеграция: могу ли я действительно признать, что промышленно изготовленная таблетка, которую я держу в своей руке, обеспечивает связь с Богом?

Сознание «феноменально» в отличие от «реальных» мозговых процессов, но вэтоми состоит подлинная (гегельянская) проблема: не в том, как перейти от феноменального опыта к реальности, а в том, как и почему феноменальный опыт возникает/прорастает в «слепой»/бессловесной реальности. Должно существовать не–все, разрыв, дыра в самой реальности, заполняемая феноменальным опытом. Что происходит с этим разрывом и «феноменальным» уровнем, когда компьютеры общаются друг с другом? Как мы будем представлять себе эту коммуникацию? Когда два игрока на фондовой бирже позволяют своим компьютерам заключать сделки, машины, конечно,stricto sensu[182]не общаются, они просто обмениваются сигналами, которые приобретают смысл в обоих концах, —при взаимодействии компьютеров нет никакого «интерфейса».Коммуникация, таким образом, сводится к чистому допущению — и это интуитивно трудно принять. Вспомним финальную сцену фильма «Матрица: революция», где встреча пары, которая заключает сделку, (женщины) Оракула и (мужчины) Архитектора, происходитвнутри виртуальной реальности Матрицы —почему? Они оба просто компьютерные программы, а виртуальный интерфейс существует здесь только для взгляда человека — сами компьютеры не общаются через экран виртуального воображаемого, они непосредственно обмениваются цифровыми байтами… Для какого взгляда поставлена эта сцена?

В развитии технологии коммуникации то, что сначала должно было служить средством, внезапно превращается в «саму вещь». Компьютеры сначала использовались в настольных издательских системах в качестве инструмента для более эффективной печати, то есть «реальной вещью» все еще был печатный конечный продукт; затем виртуальный текст в компьютере начал считаться «самой вещью», которая позднее могла быть распечатана на бумаге. И что если то же самое относится к «думающим» компьютерам? Они создавались как средство, помогающее человеческому мышлению, и в определенный момент они стали «самой вещью», а люди, читающие их, были сведены к эстетическому приложению вроде печатной книги в цифровую эпоху.

Перспектива радикальной самообъективации, вызванная когнитивизмом, не может не вызывать беспокойства — но почему? Здесь нужно пойти за Лаканом, который инвертировал два основных тезиса Фрейда касательно тревоги: (1) в отличие от страха, который связан с определенными объектами или ситуациями, тревога не имеет никакого объекта; (2) тревога вызвана переживанием угрозы утраты (кастрация, отнятие от груди). Лакан переворачивает эти два тезиса (или, скорее, пытается показать, что Фрейд, сам того не зная, уже сделал это): именно страх размывает свой объект, тогда как тревога имеет определенный объект —objet а;и то же самое касается отношений между тревогой и (свободным) деянием. В первом подходе тревога возникает, когда мы полностью детерминированы, вынуждены предположить, что никакой свободы не существует, что мы просто нейронные марионетки, зомби, занимающиеся самообманом; но на более радикальном уровне тревога возникает тогда, когда нам приходится сталкиваться с нашей свободой.