Возможно, новое прочтение Вагнера позволит нам также пролить свет на взаимосвязь между«Кольцом Нибелунга»и«Парсифалем».

«Кольцо Нибелунга»изображает языческий мир, который, следуя своей внутренней логике, ДОЛЖЕН закончиться глобальной катастрофой. Однако есть выжившие в этой катастрофе — безымянная толпа, которая способна только молча наблюдать за саморазрушением Бога. В уникальной фигуре Хагена Вагнер впервые создает портрет того, кто позднее появится в качестве фашистского лидера. Однако, поскольку«Кольцо Нибелунга» —это еще языческий мир, застрявший в семейном конфликте эдиповых страстей, Вагнер не может здесь даже приблизиться к настоящей проблеме, а именно: как новое и сильное человечество должно быть организовано и как ему найти свое место в мире. Именно ЭТУ задачу должен решить«Парсифаль»как логическое продолжение«Кольца Нибелунга».Конфликт между эдипальной динамикой и постэдиповым универсумом отражен в фигуре самого Парсифаля. В то время как похождения Клингзора и Амфортаса совершенно эдипальны, Парсифаль освобождается от этого инцестуального эротизма (отказ от Кундри) и тем самым открывается новому сообществу.

Мрачная фигура Хагена отличается глубокой двусмысленностью: хотя поначалу, и в«Niebelungenlied»(«Песне о Нибелунгах»), и затем в фильме Фрица Ланга, он изображается как злобный заговорщик, он тем не менее остается главным героем на протяжении всего произведения и даже становится в конце высшим проявлением Niebelungentreue[379]— верности своему делу до конца (или, скорее, верности Господину, который за этим стоит), что подверждает заключительная резня при дворе Атиллы. Конфликт здесь заключается между верностью Господину и нашими повседневными моральными обязательствами: Хаген — это пример теологического отстранения от нравственности во имя верности, истиный«Gefolgsmann»[380].

Примечательно, что ТОЛЬКО Вагнер делает из Хагена олицетворение Зла. Не признак ли это того, что, несмотря ни на что, его автор все–таки принадлежит современному пространству свободы? И разве позитивная интерпретация этого персонажа у Ланга не указывает на возникновение нового варварства, которым отмечен XX век? Вагнеровский гений уже тогда способен был распознать еще только едва обозначившийся образ безжалостного фашистского исполнителя и демагога–подстрекателя (стоит вспомнить ужасающийMännerruf[381]Хагена). Достойным дополнением этому является образ истерической женщины (Кундри) — другое выдающееся предчувствие композитора. Этот персонаж возникает у него задолго до того, как подобные фигуры начинают буквально наводнять европейское сознание (и в клинике Шарко, и в произведениях художников от Ибсена до Шёнберга).

Безоговорочная роль правой руки беспомощного властителя (короля Гунтера) действительно превращает Хагена в «протофашиста»: именно он делает за Гунтера неизбежную «грязную работу», которая должна оставаться скрытой от постороннего взгляда — «Unsere Ehre heißt Treue»[382]. Однако Хагена нельзя назвать «фаллосом Гунтера», в этой роли выступает скорее Зигфрид, который насилует, усмиряет и избивает Брунгильду вместо Гунтера; фаллическим его делает сам факт того, что он действует как призрачный двойник Гунтера. (Окончательная реабилитация Хагена наконец–то происходит в одном из недавних немецких бестселлеров«Хаген из Тронье» («Hagen von Tronje»),написанным Вольфгангом Гольбейном. Однако это говорит не об утверждении нацистского авторитаризма, а скорее об отказе от Зигфрида как культового героя. Хаген у Гольбейна это крайне сложный персонаж, глубоко влюбленный в Кримгильду. Другими словами, мы имеем здесь дело с реабилитацией Хагена ценой его «психологизации»; нечто похожее делает Джон Апдайк в своем романе«Гертруда и Клавдий».)

То же самое отношение, своеобразное зеркальное отражение человека «прекрасной души», который просто боится марать свои руки, мы находим в чистом виде у правых в их особом восхищении героями, готовыми выполнить любую неизбежную грязную работу. Легко сделать благородный поступок или пожертвовать жизнью во имя своей страны. Гораздо труднее, когда необходимо совершить ради нее ПРЕСТУПЛЕНИЕ… Гитлер очень хорошо умел вести эту двойную игру, что и доказал во времена Холокоста, когда сделал из Гиммлера своего Хагена. В своей речи в Познани 4 октября 1943 года, обращаясь к лидерам СС, Гиммлер открыто говорит о массовом убийстве евреев как «победной странице нашей истории, которая никогда не была написана и никогда не будет написана». При этом он эксплицитно включает сюда массовые убийства женщин и детей: «Я никогда не считал себя вправе уничтожать мужчин. Убить их или приказать их убить означало бы своими же руками вырастить их детей, которые стали бы мстить нашим сыновьям и внукам. Необходимо было принять тяжелое решение, чтобы этот народ исчез с лица земли».

Это и естьTreue[383]Хагена, доведенная до предела. Но не была ли последующаяJudifizierung[384]Хагена парадоксальной ценой за его негативное изображение Вагнером? Множество недавних исторических работ пытаются выявить контекстное «настоящее значение» вагнеровских фигур и тем: бледный Хаген — это на самом деле мастурбирующий еврей, рана Амфортаса указывает на сифилис… За всем этим кроется представление о том, что Вагнер использует исторические коды, известные в те времена каждому: если персонаж хромал, пел высоким срывающимся голосом, нервно жестикулировал и т. д., «каждый знал», что это еврей. И поэтому Миме из«Зигфрида» —это карикатура на еврея. Во второй половине XIX века все были просто одержимы ужасом перед сифилисом — болезнью, которую можно получить после полового контакта с «нечистой» женщиной. Так что «всем было ясно», что Амфортас на самом деле заразился сифилисом от Кундри… Самый проницательный вариант такой дешифровки приводит Марк Вейнер, фокусируя свое внимание на микротекстуре вагнеровских музыкальных драм — на манере петь, жестикулировать и распознавать запахи, т. е. на том уровне, который Делез назвал бы уровнем до–субъективных аффектов. Именно на этом уровне, как считает Вейнер, и проявляется антисемитизм вагнеровских опер, даже если евреи и не упоминаются эксплицитно: антисемитизм так или иначе присутствует и в том, как поет Бекмессер, и в том, как жалуется Миме…