Лакан разработал понятиеVersagungприменительно к пьесе Клоделя «Заложник»: чтобы спасти папу римского, скрывающегося у нее дома, Синь, героиня пьесы, соглашается выйти замуж за Туссена Турлюра, которого она глубоко презирает, сына ее слуги и няньки, который воспользовался революцией, чтобы сделать карьеру (будучи главой местных якобинцев, он приказал казнить родителей Синь в присутствии собственных детей). Таким образом, она жертвует всем, что было для нее важно, — своей любовью, своей семьей и состоянием. Ее второе действие — это ее окончательное «нет» Турлюру: Турлюр, стоя у постели смертельно раненной Синь, отчаянно просит ее дать знак, который придал бы определенный смысл ее неожиданному самоубийственному жесту спасения жизни ненавистного мужа — любой, даже если она сделала это не из любви к нему, а просто чтобы спасти семью от позора. Умирающая Синь не издает ни звука: просто своим повторяющимся тиком, своеобразной конвульсивной судорогой, несколько раз искажающей ее благородный лик, она выказывает свой отказ от окончательного примирения с мужем. И то же можно сказать о великом акте отречения в конце «Женского портрета» (Изабелла Арчер решает остаться со своим отвратительным мужем, хотя она вольна оставить его), главном доказательстве материализма Генри Джеймса: оно не имеет ничего общего с любой разновидностью религиозной трансцендентности; таким загадочным это отречение становится из–за того, что оно, напротив, обусловлено самой нехваткой всякой трансцендентности —оно может произойти только как своеобразный пустой жест в безбожном мире.Этим окольным путем Джеймс позволяет нам увидеть скрытое материалистическое содержание религиозной жертвы Кьеркегора, в которой мы отдаем все, что действительно важно,ни за что.

Как же тогда понимать великое женское «нет» Изабеллы Арчер в конце «Женского портрета» Генри Джеймса? Почему Изабелла не оставляет Озмонда, хотя она явно не любит его и прекрасно знает о его манипуляциях? Дело не в моральном давлении, оказываемом на нее представлением о том, чего ожидают от женщины в ее положении, — Изабелла ясно дала понять, что при желании она вполне готова переступить через условности: «Изабелла остается из–за верности данному ею слову, и она остается, потому что она не готова отречься от того, что она все еще считает решением, принятым из чувства независимости»[105]. Короче говоря, как выразился Лакан по поводу Синь де Куфонтень в «Заложнике» Поля Клоделя, Изабелла — тоже «заложница слова». Поэтому ошибочно истолковывать такое деяние как жертву, свидетельствующую о пресловутом «женском мазохизме»: хотя Изабеллой явно манипулировали при женитьбе Озмонда, она сама приняла решение, и оставление Озмонда означало бы для нее попросту утрату своей самостоятельности[106]. Если мужчины жертвуют собой радичего–то(страны, свободы, чести), то женщины способны пожертвовать собойни за что.(Или: мужчины моральны, тогда как только женщины нравственны в собственном смысле слова[107].) Не так давно Доминик Онс и Эд Плат предложили прекрасное прочтение лакановской интерпретации «Заложника»: в финале пьесы Синь де Куфонтень, ее героиня, встает между Турлюром, ее отвратительным и безнравственным мужем, и Жоржем, ее истинной любовью, подставляя себя под пулю из пистолета, из которого Жорж целился в Турлюра; затем, когда Турлюр спрашивает умирающую Синь, почему она сделала это, Синь не дает никакого ответа, или скорее ее тело дает ответ в виде тика, знака «нет». Синь, которая пожертвовала всем, чтобы сохранить старый порядок вещей, которая разорвала помолвку со своим кузеном, чтобы спасти папу, не может допустить и не допустит этой последней и окончательной жертвы ради Турлюра… Синь бросает все, чтобы связать себя с врагом, Турлюром, и в конечном итоге спасает его жизнь от выстрела своего кузена, но, когда ее просят признать, что она сделала это из супружеской любви, единственным ответом служит знак отрицания. Место, где Синь бросает все, чтобы войти в символическую вселенную, которая не принадлежит ей, появляется позднее в виде отрицания этого порядка. Разве это не является конечной точкой символического порядка, в которой уродливая, непристойная черта ставит под вопрос весь порядок и тем самым служит чистым отрицанием того, что этот порядок означает? Синь сама в конечном итоге становится воплощенным знаком, говоря «нет» в тот самый момент, когда (с изначальной жертвы) начинается вступление субъекта в символический порядок или же принятие этого порядка[108].

Ver–вVersagungСинь, таким образом, позволяет субъекту «отвергнуть символический порядок посреди самого символического порядка»[109]— Онс и Плат предлагают здесь явное прочтение «нет» Синь в качестве предвосхищения того, что Лакан позднее назвалсинтомом.Однако измерение внутреннего отказа, которое принадлежитVersagung,его самоотрицаемому качеству, почтиAufhebung,не появляется только лишь ссинтомом«нет» Синь; оно уже явно различимо в ситуации Синь после заключения брака как окончательного результата ее принесения в жертву всего: она жертвует всем радиX,своего Дела (старого порядка, воплощенного в Папе), Вещи, которая действительно важна, и в результате она наконец теряет само это X.. Таким образом, нужно усложнить анализ Онса и Плата: в «Заложнике» Синь совершаетчетыредеяния: (1) патетическая помолвка Синь и Жоржа, обещание вечной любви и верность сохранению традиционного порядка — элементарная, нулевая степень утверждения верности нравственной субстанции; (2) ее решение выйти замуж за Турлюра, пожертвовав всем ради папы, символа старого порядка; (3) ее самоубийственный жест подставления себя под пулю Жоржа, предназначенную Турлюру, спасающий тем самым жизнь Турлюру; (4) ее окончательное «нет», отказ вписывать этот жертвенный жест в существующий идеологически–символический порядок. Основная загадка состоит не в (4) «нет» Синь, а скорее в (3):почему Синь подставила себя под пулю?Ее «нет» появляется позднее, оно сигнализирует о настаивании Синь на радикально–этическом характере своего самоубийственного жеста (в лакановском смысле этого слова), то есть о ее отказе от принятия стандартного идеологического оправдания (3) как жеста, совершенного из супружеского долга и любви (или любого другого прочтения, вписывающего это деяние в область «патологических» побуждений в кантовском смысле слова, вроде представления о том, что из своей природной доброты она без раздумий спасала человеческую жизнь, находившуюся под угрозой). Но разве ее «нет» действительно представляет собой своеобразное минимальное сопротивление, отказ от жертвы в смысле «я зашла достаточно далеко, ноэтого яделать не стану…»? Не слишком ли просто сказать, что ее «нет» сигнализирует о паскалевском ответе: «я дошла до конца, исполняя все, чего ждут от преданной жены, я пожертвовала своей жизнью ради своего мужа, но не вынуждайте меня теперь, на смертном одре, признавать, что я делала это из своей веры в брак или любую другую идеологию, оставьте мне мою внутреннюю жизнь»? Вовсе не сигнализируя о том, что она «не допустит этой последней и окончательной жертвы Турлюру», «нет» Синь, скорее, сигнализирует о ее настаивании на «чистоте» ее жертвенного самоубийственного жеста: Синь сделала это ради того, чтобы сделать это, ее деяние невозможно вписать ни в какую экономику жертвы, ни в какую стратегию расчета. Иными словами, это «нет» не является «нет» особенному содержанию, отказом раскрыть секрет, показать интимность своей истинной мотивации, некоего секретного идиосинкразического содержания, а представляет собой«нет как таковое», форму отрицания, которая содержит в себе содержание,за которым не стоит ничего. Такой акт чистой утраты лежит в основе самого Символического, так что Онс и Плат в этом отношении правы: жест отделения себя от символического у Синь повторяет саму форму вступления субъекта в Символическое.

Однако важно не смешивать это «нет» с «нет» как нулевой степенью символического запрета, формальным «нет», которое лежит в основе символического порядка (то, что Лакан называет «Нет–Отца(le Non–du–Pere)»в противоположность его позитивной артикуляции в действительное «Имя–Отца(le Nom–du–Pere)»):«нет» Синь означает более глубокое отрицание, женский отказ/уход, который не сводится к отцовскому «нет», конститутивному для символического порядка. Уже на абстрактном уровне различие между ними очевидно: если отцовское «нет» чисто формально, «нет» Синь — это, напротив, «нет», воплощенное в небольшом кусочке реального, экскрементальном остатке отвратительного «патологического» тика, который выпирает из символической формы. Эти два «нет», таким образом, подобны одному и тому жеXна двух противоположных сторонах ленты Мёбиуса: если отцовское «нет» — это чистая форма, пустое место без содержания, то «нет» Синь — это избыточный элемент, который не имеет своего «надлежащего» места.

Термин «отделение» здесь должен быть понят в своем точном лакановском смысле, то есть в смысле оппозиции между отчуждением и разделением.Versagung,содержавшийся в переходе от (1) к (2) — или, точнее,Versagung,который происходит как поворот, присущий (2), — имеет место на уровне отчуждения: оно означает переход от решительного отчуждения в Деле, ради которого субъект готов отдать все, к утрате самого этого Дела: принеся в жертву все: свое счастье, свою честь, свое богатство ради Дела, я внезапно замечаю, что я утратил само это Дело, — тем самым мое отчуждение удваивается, обращается на самое себя. В (3) и (4), напротив, происходит отделение от Символического: переход от большого Другого к маленькому другому, от А к а, этому «экстимному»[110]ядру/пятну А, от символического порядка (порядка символических идентификаций, принятия символических мандатов/званий) к некоему небольшому тику, особенному патологическому жесту, который поддерживает минимальную последовательность субъекта. Точно так же, когда я жертвую всем ради Дела, я в конечном итоге утрачиваю (предаю) само это Дело; когда я отчуждаю себя полностью, без ограничений, в Символическом, я оказываюсь сведенным к небольшому экскрементальному объекту/тику, который «выпирает» из Символического и оставляет пятно на нем, подобно Эдипу в Колоне… Поэтому неудивительно, что в «Семинаре о тревоге» (1962–1963)[111], который развивает выводы «Семинара о переносе» с его прочтением «Заложника», Лакан меняет свою позицию в отношении изначальной поддержки означающего порядка. В ключевомecrit[112]о ниспровержении субъекта и диалектике желания ответ Лакана таков: фаллическое означающее есть «рефлексивное» означающее, означающее перечеркнутого Другого, означающее нехватку означающего, означающее без означаемого, означающее, которое, будучи лишенным всякого определенного значения, означает чистую возможность значения. Это значит, что, хотя здесь Лакан уже ясно сознает непоследовательность большого Другого, его перечеркнутый характер, тот факт, что «не существует Другого Другого», что этот символический порядок вращается в порочном кругу, испытывая нехватку каких–либо гарантий, он все же пытается вписать эту самую нехватку обратно в означающий порядок в виде парадоксального «рефлексивного» означающего, которое маркирует саму нехватку и тем самым позволяет символическому порядку функционировать[113]. Вскоре после этого Лакан дает новый ответ на поставленный вопрос:

в чем состоит гарантия функционирования Другого, который самоустраняется в неопределенном перенаправлении означиваний. Ответ, данный в «Семинаре о тревоге», отвергает [предыдущий] означивающий ответ и утверждает: эта гарантия может быть только в том, в чем содержитсяjouissance.Потом — есть и другие стадии, вкратце — необходима гарантия означающего порядка, означающей цепи… части тела, куска плоти, то есть необходимо отдать орган. Субъект должен отделиться от органа, но этот орган не является органом, который тем самым преобразуется в означающее, это орган–jouissance. Позднее Лакан назовет этот орган средоточиемjouissance,прибавочного наслаждения, то есть той частьюjouissance,которая сопротивляется своему сдерживанию посредством гомеостаза, принципа удовольствия[114].

«Нет» Синь, таким образом, не следует смешивать в псевдогегельянском ключе с нулевым жестом негативности, лежащей в основании символического порядка, это не означающее «нет», а скорее своеобразный физический жест (самоистязания, внесение минимального искривления, искривленного пространства влечения, пустоты, вокруг которой циркулирует влечение. В этом и состоит высочайшее гегельянское спекулятивное тождество, «бесконечное суждение», которое лежит в самой основе символического порядка: «Дух — это кость», то есть идеальный символический порядок, (квази)автономная вселенная значения, парящая над обыденной реальностью, связанная своеобразной пуповиной с отталкивающим тиком/выступом, который «выпирает» из (человеческого) тела, обезображивая его единство…

«Материалистический» поворот, который необходимо придать этому радикальному жесту «бесконечного отречения», кажется очевидным — мы находим его у Ницше: что если, принимая кьеркегоровскую идею о главенстве становления в человеческой жизни, о невозможности занятия индивидом «точки зрения конечности» его собственной жизни, мы радостноутверждаем«не–Все» становления в его открытости и неопределенности? Иными словами, что если после признания того, что ни один позитивный объект, ценность или идея не в состоянии придать смысл «Всему» моей жизни,я отвергаю саму необходимость такой меры?Крайнее отчаяние Кьеркегора, таким образом, оборачивается тем, что Ницше называл «невинностью становления(die Unschuld des Werdens)»:наша жизнь не нуждается ни в какой трансцендентной мере для придания смысла ее тотальности, это творческая игра непрерывного создания новых смыслов и ценностей… Но что если Кьеркегор прав здесь? Что если непосредственное утверждение главенства становления над бытием производится слишком поспешно? Что, если оноупускает разрыв в становлении,тупик, который подталкивает процесс становления? То есть кьеркегоровское отречение — это, конечно, «не скатывание к «утрате смысла», «нигилизму», который возможен только как поражение самого желания возможного смысла и который, следовательно, все еще должен присутствовать, а смысл, который жизнь может обрести в отказе от самого такого желания»[115]. Ницшеанский ответ на это был бы таким: что если я пойду до конца и откажусь не только от этого желания человечески возможного смысла, но ижелания смысла (смысла моей жизни в ее полноте) как такового?Почему этого ответа недостаточно?

Кьеркегоровское «бесконечное отречение» сталкивает нас с чистым Смыслом, Смыслом как таковым, сведенным в пустой форме Смысла, которая остается после того, как я отказываюсь от человечески определенного конечного Смысла: чистый, безусловный Смысл можетявиться(и ондолженявиться) как бессмыслица. Содержание чистого Смысла может быть только негативным: пустота, отсутствие Смысла. Мы имеем здесь дело со своеобразным философско–религиозным коррелятом «Черного квадрата» Малевича: смысл сводится к минимальному различию между наличием и отсутствием смысла, то есть в строгом соответствии с леви–стросовским прочтением маны как нулевого означающего единственным «содержанием» чистого смысла служит сама его форма в противоположность не–Смыслу. Эта крайняя позиция, возможно, и не учитывается Ницше: он слишком поспешно перескакивает от навязанного определенного Смысла к бессмысленному (необоснованному) процессу Становления, который порождает весь смысл.